Агент

— Вика…
Кирилл в этот момент не испытывал угрызений совести и греха за собою не числил. Два чувства жили в нём — растущее желание и тающий страх. Девушка не распознала подмены любовника — её руки нетерпеливо гладили Авинова, шаловливые пальчики забирались в самые потаённые места, дыхание становилось прерывистым, а губы сохли.
Аня оседлала его, направляя член, и вот вскрикнула, изогнулась, приникая и отстраняясь в благословенном ритме. Кирилл оглаживал её груди, похожие на опрокинутые чаши. Теребил набухшие соски, гладил узкую спину, стискивал ягодицы.
  
— Давай по-другому, — выдохнула девушка и слезла с него, стала на коленки. Приникла к нагретой постели, отклячивая круглый задик. Кирилл положил ладони Ане на бёдра, дожидаясь, пока неумелые ручки нашарят между ног, обхватят, введут…
— А-ах… — горячий выдох-вскрик огласил комнату.
Авинов совершал самые восхитительные возвратно-поступательные движения, девичьи стоны распаляли его всё пуще и пуще, руки скользили с бёдер на талию, с талии — на груди. Ещё, ещё, ещё… Прорвалось, разлилось, затопило.
Запалённо дыша, Кирилл откинулся на спину, обнимая удоволенную Аню, ласковую-ласковую, мягкую-мягкую.
— Ты стал таким нежным… — прошептала девушка, задыхаясь. — Раньше ты был другим…
Заглушив укол страха, Авинов ответил:
— Люди меняются, Анечка.
— И Анечкой ты меня никогда не называл…
— Тебе не нравится?
— Нравится, нравится! Очень нравится…
— Тогда спи.
— Сплю…
Ночью свердловцы никак себя не выдавали, тихо было и спокойно, а утром в Горки явился крестьянин, в котором Кирилл с трудом опознал Исаева. В потёртом армяке, в картузе и стоптанных сапогах, с котомкою в руке он ничем не напоминал лихого чалдона, всегда подтянутого и опрятного солдата.
— Еле как прошёл, — тихо доложил он Авинову, — имению вашу чоновцы [107] окружили, прям-таки в кольцо взяли. А я овражками, овражками…
— Вот оно что… — протянул Кирилл. — А я-то думаю, и чего это наша «свердловия» всё тишком да молчком! Понятно…
— Лысый этот, который Буки, всё сорганизовал, как полагается, да… Накормил меня, напоил, спать уложил, а с утра, значит, сюды послал. Нормальный мужик вроде, хотя и енерал…
— Генерал? — задрал брови штабс-капитан. — Я думал…
— Петух тоже думал, да в суп попал! — захихикал Исаев. — Генерал-лейтенант Стогов Николай Николаич. Водку я с ним не пил, конечно, но видал, до большевиков ишшо…
Тут в сопровождении комсомольцев показался Ильич, и Кузьмич живо стащил картуз.
— Гражданин Ленин! — воскликнул он. — А я вам яичек принёс! Свеженькие, тока из-под курочки! Дай, думаю, угощу гражданина Ульянова-Ленина!
— Вот спасибо! — обрадовался Ильич. — Люблю я это дело! Пгемного благодарны… Ну и как вам живётся при Советской власти?
Исаев закряхтел, изображая деревенского хитрована.
— Дык, ёлы-палы, — развёл он руками, — худо живётся! С этою развёрсткой… Посеешь много — отберут, посадишь чего токо для себя — всё одно отберут! Ишшо и отпинают, изгиляться будут, левольверами своими в морду тыкать…
— Рабочему классу нужен хлеб! — назидательно сказал Ленин.
— Дык нешто мы без понятия? Знамо дело — нужен! Вы, гражданин-товарищ, не думайте, будто мы против коммунизьмы! Пущай она будет, ваша коммунизьма, тока не у нас, а где-нибудь в другом месте…
Владимир Ильич посмеялся и молвил деловито:
— Ничего, товарищ, всё у нас наладится, вот увидите! Ещё сами заживёте в новой, социалистической дегевне, куда мы пговедём электричество, а кулачество выведем, как клопов-кровопийц. Это кулак-мигоед хлеб прячет, это он бешено сопготивляется рабоче-крестьянской власти! Вешать таких надо! Вон как было в соседнем уезде — и продотрядовцев отстреливали, и зерно погтили, лишь бы нам не досталось. А расстреляли мы сотню кулаков — и сразу хлеб нашёлся!
Ничего не ответил «заглавному большевику» несознательный крестьянин, не успел — тарахтя и бибикая, подъехали две машины. Прибыл наркомздрав, привёз врачей. Нервный, напуганный Семашко увёл Ленина на обследование, извиваясь и ёжась, а Кирилл решил совместить полезное с полезным — и Кузьмича вывезти, и разведку учинить. Пока оба шоффэра ушли в дом, Авинов подозвал Васю Прохорова.
— Рулить умеешь? — спросил он.
— Симон Аршакович научил! — заулыбался тот.
— Садись тогда за руль, подкинем мужика до деревни.
— А-а…
— Горки окружены, — спокойно сказал Кирилл.
— А-а! Ну тогда ясно…
Автомобиль был точно такой же, как тот, на котором Ленин ездил на завод Михельсона, — дорогой, ручной сборки, «Тюрка-Мери-28».
Охая и вздыхая, Исаев залез на заднее сиденье, Авинов устроился рядом с водителем.
— Трогай!
Рыча мощным двигателем, машина покатила по щебнистой дороге. Руку с парабеллумом Кирилл держал на коленях. Миновав Берёзовую аллею, «Тюрка-Мери» свернула к Вышним Горкам. Тут-то из зарослей поднялись, как суслики у норок, чоновцы. Проезду они не мешали, видать, их сбило с толку, что машина принадлежала наркомату здравоохранения.
У околицы Прохоров остановился, и Кузьмич выбрался из машины, кряхтя: «Мне б такую… В хозяйстве пригодится…» Авинов вышел следом и громко сказал:
— Ну, прощевайте, товарищ! — и тут же добавил тихою скороговоркой: — Немедленно свяжись с Буки, чтоб нашим передал — пусть используют «текущий момент»! Пусть в ОСВАГе не жалеют листовок — так и так, мол, выпер Свердлов недобитого Ленина из Кремля и тиранит пролетарьят с Троцким на пару, дурит народ, как хочет! Пусть-де поворачивают штыки на Москву. Бей продажных комиссаров! Свободу Ленину! Ну и так далее…
— Обрисуем как есть, — осклабился Исаев, — не сумлевайтесь!
Воротясь на место, Кирилл сказал:
— А вот теперь, Вася, гляди в оба. И если я скажу: «Гони!» — ты уж постарайся. Жми как следует!
Прохоров медленно кивнул, заводя двигатель.
До самой Берёзовой аллеи никто их не тревожил, и вдруг сразу пятеро чоновцев с винтовками наперевес вышли из-за деревьев.
— Сто-ой! — послышался окрик.
— Гони! — рявкнул Авинов.
Мотор в пятьдесят «лошадей» взвыл, бросая «Тюрка-Мери» вперёд. Машина завиляла, накатывая на коммунаров, и те отскочили в стороны, матеря лихача.
— Сто-ой, контра!
Кирилл резко обернулся. Коммунары щёлкали затворами, а один уже прицеливался, готовясь выстрелить. Авинов опередил его на долю секунды. Не попал, но заставил шарахнуться. Второй выстрел был удачней — чоновец схватился за плечо, роняя винтовку, а третья пуля согнула его в три погибели — то ли в бок угодила, то ли в живот. В бок — это болезненно, но не смертельно, а вот в живот…
— Так их, пр-редателей! — воскликнул Вася. — Главное, «контрой» обозвали! Сами они контра!
Зудящим шмелём пролетела пуля, уже после донёсся выстрел.
— А от хрена с морквой! — высказался штабс-капитан, и комсомолец весело захохотал.
Издёрганный Семашко убыл, и день покатился прежней колеёй. Про инцидент у Берёзовой аллеи никто не вспоминал, будто и не случилось ничего. Чекисты делали вид, что не замечают комсомольцев, а те подчёркнуто игнорировали людей Свердлова. Когда стемнело, Авинов отправился на боковую, но уснуть не пытался — ждал Аню. И дождался. Страх перед тем, что девушка скажет: «Ты не Вика!» — ещё не до конца стаял в нём, он по-прежнему напрягался в постели, но это как раз помогало «любви пчёл трудовых» — длило и длило блаженнейшее сопряжение…
Ночь прошла без тревог, день комсомольцы провели, гуляя по парку, всею гурьбой топая с Ильичом, беря вождя в дружеское окружение или оккупируя флигель, судача вполголоса, чтобы не мешать работе вождя. Ленин сумел-таки дозвониться до Москвы — Мальков поставил его в известность, что возвращение предсовнаркома — разумеется долгожданное! — к сожалению — конечно же к величайшему! — откладывается. Причина? А кремлёвская квартира Ульяновых находится на ремонте! Ильич в ярости бросил трубку, а свет в его комнате погас лишь часам к трём ночи. Сутки прочь…