Агент

Подняв голову и повернувшись всем корпусом, Ленин глянул на Авинова, и гнев на его лице заместился страхом. Правая, здоровая рука дёрнулась, роняя карандаш, к лежащему на столе браунингу.
— Кто вы такой? — каркнул «вождь мирового пролетариата». — Что вам здесь надо?
— Тише, тише, Владимир Ильич, — проворковал Кирилл. — Я послан товарищем Сталиным.
Страх, исказивший жёлтое лицо вождя, трансформировался в досаду.
  
— Вы были в Кгемле? — требовательно спросил Ленин, особенно сильно картавя. — Что там? Как там? Я каждый час звоню в Москву, но мне никто не отвечает! Я спгашиваю Семашко [98] — он пугается и мямлит какую-то чушь! Что вообще пгоисходит, вы можете мне объяснить?!
— Могу-с, — коротко ответил Авинов, устраиваясь на мягком стуле гамбсовской работы. — Свердлов и Троцкий составили заговор против вас, Владимир Ильич. Вы для них — третий лишний. Свердлов подослал к вам убийцу, но вы исключительно везучий человек…
— Я вам не верю! — выпалил Ленин, бледнея.
Кирилл усмехнулся, откидываясь на спинку.
— Свердлов занял ваш кабинет, Владимир Ильич, — спокойно проговорил он. — «Кожаный» подгрёб под своё тощее седалище и Совнарком, и ВЦИК, и ЦК партии. Вот письмо от Иосифа Виссарионовича.
Ильич нервно выхватил конверт, покривился от боли в шее. Одной рукою развернув письмо, он углубился в чтение, и уже не бледность красила его щёки, а багрец — Ленин приходил в бешенство. Дочитав послание, он сложил его, зачем-то вкладывая обратно в конверт.
— Расстгелять сволочей! — выговорил Ильич глуховатым голосом, означающим всегда крайнюю степень волнения. — Пегевешать ренегатов!
Помолчав, соображая, он спросил:
— Комиссар Югковский — это вы?
— Да, товарищ Ленин.
— Как вас по батюшке?
— Виктор Павлович.
— И что же теперь, Виктор Павлович?
Авинов подумал.
— Свердлов будет счастлив устроить вам торжественные похороны, Владимир Ильич, — сказал он, выбирая слова. — Но я бы не ждал ещё одного покушения, по крайней мере в ближайшие дни. Пока вы здесь, под негласным наблюдением и бдительной охраной, «Кожаному» бояться нечего. Полагаю-с, Яков Михайлович сейчас сильно занят, вербуя сторонников. Он доказывает партии, что справляется со всеми делами и без вас…
— А потом?
— А потом — суп с котом. Или с ядом-с.
— Меня могут отравить?
— Стрельбы точно не будет — отравят либо «перепутают» лекарства.
Ленин закудахтал, сгибаясь в кресле.
— А я… А я… — еле выговорил он, душимый хаханьками. — А я щи да кашу провегять стану! На Наденьке! И… и чай!
Мучимый припадком нервного смеха, Ильич изнемог. Откинувшись на мякоть кресла, он дрожащей рукой отёр потный лоб.
— М-да, плохо, очень плохо, — глухо проговорил он, — архиплохо…
— Ложились бы вы спать, Владимир Ильич.
Дверь неожиданно отворилась, и в комнату робко заглянула Крупская — некрасивая, худосочная, глаза навыкате. Рыба. [99]
— Володенька, — проблеяла она испуганно, — кто это?
— Свои это! — нетерпеливо откликнулся Ленин.
— А ты почему не спишь? Поздно уже…
— Ложусь я, ложусь, ступай!
Было заметно, что жена являлась для Владимира Ильича сильнейшим раздражителем. И более всего выводила его вот эта слезливая доброта Надежды Константиновны, воистину рабская покорность, смиренное непротивление. Крупская ни разу не сказала худого слова супругу, хоть и было за что бранить. Даже когда её «Володенька» спутался с Инессой Арманд, она не закатила скандал, бушуя от ревности, не попыталась выцарапать глаза изменщику, а кротко уступила. Любовь зла…
— Завтра сюда прибудет надёжный человек, — сообщил Авинов приглушённым голосом.
— Кто именно? — требовательно спросил Ленин.
— Тер-Петросян. [100]
— Камо? — обрадовался вождь. — Очень хорошо!
— С ним его группа, — продолжил Кирилл, — молодёжь с Московских пулемётных курсов — эти за вас жизнь отдадут и рады будут. Оградим вас, Владимир Ильич. А пока — спокойной ночи.
Откланявшись, штабс-капитан удалился тем же путём, каким и прибыл.
Поздно утром, голодный и невыспавшийся Авинов прокрался на поляну, где рос огромный семисотлетний дуб. Направо от неё отходила дорожка, пересечённая Центральной аллеей, уводящей в липовый лес. Подальности от Большого дома аллею зажимали два древних кургана. Справа, на верхушку самого высокого из них, вилась серпантином тропинка — под сень старой липы, где стояла скамейка.
Штабс-капитан сразу обнаружил Камо — этот дерзкий, незаурядно храбрый левак прогуливался по аллее как ни в чём не бывало. Южанин, с бородкой-эспаньолкой и острыми усами, он здорово смахивал на Атоса. Прославился Тер-Петросян после ограбления Госбанка в Тифлисе, задуманного его другом и товарищем Сосо Джугашвили. Это был самый грандиозный «экс» [101] — тогда дружина Камо похитила триста с чем-то тысяч рублей, а народу полегло — полсотни человек. Самому Тер-Петросяну не повезло — его схватили и заключили в Метехский замок, откуда он бежал. Благородный разбойник. Обаятельный грабитель. Честный вор.
— Э-э! — радостно воскликнул Камо, увидав выходившего к нему Авинова. — Какие люди! Какая встреча!
— Никшни! — цукнул [102] на него Кирилл.
— Ай-ай-ай, — огорчился Симон Аршакович, — совсем забыл… Где Старик, уважаемый?
Авинов подбородком указал на макушку кургана.
— Ага! — мягко улыбнулся Камо. — Ну, пусть отдыхает, не будем ему мешать. Пойдём, дорогой, с отрядом познакомлю. И давай не будем прятаться! Я — друг Ильича, и мои курсанты — его друзья. Разве не могут друзья гостить? Могут! Должны! А как же? На то они и друзья…
— Я на это и рассчитывал, когда предлагал Иосифу Виссарионовичу свой нехитрый планчик, — кивнул штабс-капитан. — Нужно окружить Ленина верными людьми, не оставляя его одного ни днём ни ночью.
— Заночуем! — осклабился Тер-Петросян. — Разве не могут друзья заночевать?
— А могут ли эти друзья противостоять грубой силе? — улыбнулся Авинов.
— Обижаешь, уважаемый! — протянул Камо. — Я лично учил их стрелять из пистолета навскидку, правой и левой, и как взрывчаткой пользоваться, и приёмы кое-какие показал… А как же, дорогой! Ильич ещё весной дал мне боевое задание сколотить группу для диверсий в тылу врага. [103] Сейчас ты её увидишь, дорогой, в полном составе!
Тер-Петросян завёл Кирилла в самую чащу. Там, на полянке, на огромном стволе поваленного дерева, сидели ровно десять парней и девушек, одетых просто и неброско. Остановившись за толстым клёном, Камо негромко представил свою команду:
— Вон тот светлый — Рома Разин. Сам из крестьян, жил в Витебске, точнее, мыкался по господским углам с матерью-прачкой. В детстве начитался, чего не надо, и надумал сбежать в Америку — залёг в вагоне под лавку и до самой Одессы добрался. И в трюм американского парохода залез, паршивец, еле нашли! Он и в Германию сбегал… Потом на фронте в немецкий плен попал. Большевик…
Симон Аршакович рассказывал что-то о Ване Шулепове, о Васе Прохорове, об Асе Литвейко, об Асмик Папьян, но Авинов плохо слушал. Он смотрел на девушку лет семнадцати, невысокую, стриженную под мальчишку, подвижную и, что сразу же можно было определить, весьма решительную.
— Простите, Камо, — перебил Кирилл своего говорливого визави, — а вон та девушка, это, случайно, не Аня?.. Та, что парнем одета?
  
— Заметил! — понимающе ухмыльнулся Тер-Петросян и шутливо погрозил штабс-капитану пальцем. — Это Иван Иванович, уважаемый.
Встретив недоумевающий взгляд Авинова, Камо захихикал.
— Прозвище у неё такое, — объяснил он негромко. — А зовут и вправду Аней. Аней Новиковой. [104]