Цена измены (СИ)
Инна смерила Оксану холодным взглядом, точно какую-то букашку – впрочем, так она взирала почти на всех, – и тут же утратила к ней всяческий интерес. Потом обратилась к Дементьеву:
– Никита, ну я пойду уже, наверное?
– Нет, – выпалил он и тотчас переменился он в лице. – Инн, подожди… не уходи…
А затем он просто развернулся к ней и захлопнул дверь перед носом Оксаны. Может, и не намеренно, просто отвлекся на эту Инну и обо всем забыл. Но Оксану будто кипятком обварили.
Она возвращалась в свою комнату с каменным лицом, а внутри все корчилось от нестерпимой боли.
Как он на нее смотрел! Как испугался, что это Инна сейчас уйдет!
Один его этот взгляд был красноречивее любых слов. Так смотреть мужчина может только на женщину, которую любит. Любит до беспамятства, всей душой. Это не те его легкомысленные увлечения девочками. Тут было всё серьезно.
«Он любит ее… – шептала Оксана, делая себе еще больнее. – Любит… Только как же мне теперь жить?».
И сама же отвечала: никак.
глава 28
– Ну что с тобой? – тормошила Оксану Даша. – Ты уже какой день валяешься в кровати? Даже на учебу не ходишь! Что у тебя? Опять с желудком плохо?
Оксана не отвечала. Лежала на боку, свернувшись калачиком, носом к стенке и смотрела в одну точку, как в прострации.
В универ она и правда не ходила уже неделю. Раньше ни одной пары не пропускала, даже когда недомогала – ходила, а тут вдруг стало всё равно. Даже если ее завтра отчислят – плевать. Ну какая учеба, когда казалось, что жизнь её закончилась? Она и чувствовала себя так: ни живой ни мертвой.
Эта апатия так же отключила и страх, что про ее беременность станет известно. К восемнадцатой неделе живот подрос. В одежде пока было не заметно, но скоро уже его под широким подолом халата не спрячешь. Однако Оксану это теперь ничуть не беспокоило, хотя еще недавно она думала, что умрет со стыда, если кто-то узнает.
* * *Однажды к ним ввалился Стас Климов.
– Девчат, посижу у вас, – сообщил он. – А то к Дёме опять притащилась эта его...
– Немирецкая? – спросила Даша.
И Оксана содрогнулась. Будто ей снова вонзили нож меж ребер и провернули. От одного упоминания об Инне ее выдернуло из вязкого, как болото, состояния.
– Да-а-а, – протянула Юля, – что-то Немирецкая сюда зачастила в последнее время. У них с Ником всё так серьезно?
– А, не знаю, – скривился Стас. – Но че-то Дёма с ней совсем размяк. Слышали бы вы, как он с ней разговаривает! Инночка то, Инночка сё. Пылинки с нее сдувает. Вообще его не узнаю!
– Да Дёма просто влюбился, – хохотнула Дашка.
Никто из них не обращал внимания на Оксану и не видел, что она напряженно вслушивается в их разговор. И уж конечно, они не замечали, как страдальчески перекошено ее бледное лицо, как прерывисто и часто она дышит.
– Ну, ладно, это его дело – сюсюкаться с ней или нет. Но он, считай, нас всех лесом послал, – возмущался Климов. – Куда его ни позовешь, он: нет, я с Инной. Как привязанный. Она из него веревки вьет, а этот дурак только счастлив. Обидно за него!
– Ну и ты порадуйся за друга, – предложила Дашка.
– Да чё там радоваться? Мне обидно за него. Дёма от своей любви отупел совсем. Ни хрена не понимает, что она его тупо ломает. Курить бросил, прикиньте? Видите ли, эта цаца не любит запах курева. С бухлом тоже завязал. Даже на днюхе у Юрки Самохина – ни капли. А в субботу вообще нас киданул из-за нее. Зарубились мы, короче, с политеховскими в минифутбол, давно договаривались. А Дёма, сука, в последний момент слился. Инночке вдруг захотелось погулять, и он на нас, на пацанов, болт забил! Из-за бабы! А он у нас нападающий! Ну и конечно, мы продули! Не, ну прикиньте? Я ему потом предъявляю: типа, ты че такой олень, так же вообще не делается. А Дёме по барабану. Ни извини, ни хрена. И еще мне такой в ответ: Клим, свали завтра до вечера куда-нибудь. Инночка опять придет. Сука, уже ненавижу ее. Сделала из нормального пацана не пойми кого.
– Мда, – вздохнула Юля. – По ходу, Ник потерян для общества.
– Она еще и ведет себя как тварь, – кипятился Климов. – С Дёмой, может, еще куда ни шло, но с другими… видели? Сучка даже не здоровается. Ей говоришь как нормальному человеку: «Здорово, как житуха?», а она смотрит на тебя, как на говно, и тупо молчит, вообще ничего не отвечает. Или проходит, не глядя, как мимо пустого места.
– Да уж, все люди как люди, а она – королева. Как они вообще с Ником снюхались? – спросила Юля.
– Да хрен их знает. У Гречман оба дипломы пишут, там, наверное. Дёма тоже особо ничего не рассказывает. Но самое бесячее, что я еще должен вечно торчать где-нибудь, пока они там у нас любовь крутят.
Климов обшарил глазами стол и тумбочки. Увидел кастрюлю. Открыв крышку, принюхался.
– О, супчик! С лапшой? Можно? А вот, кстати! Щас у нас жрать нечего. Совсем голяк. Я все свои бабки потратил на днюхе Юрки Самохина. И батя мой сказал, типа, до следующего месяца бабок не жди. А Дёма, кретин, последние рубли спустил на какую-то хрень. Цветочки, мороженки, пироженки. Причем не из нашей кулинарии, а из Блисса, потому что эта цаца че попало не ест.
– Мда... – протянули обе в голос.
– Или вот еще момент. Его матушка на днях прислала перевод. Там неделю минимум можно было нормально жить. А он сразу повел свою стерву в какую-то модную кафеху и за вечер почти всё спустил. А самый прикол в том, что вернулся голодный. Это вот позавчера было, когда мы у вас картоху с грибами вечером ели. Я ему: ты чё, типа, не наелся в кафехе? А он, оказывается, себе взял какую-то фигню подешевле, типа чай без сахара и гренки. А зато этой сказал: «Ни в чем себе не отказывай». Так она еще назаказывала и половину не съела, даже не попробовала.
– Так он бы за ней доел! – рассмеялась Дашка.
– Ага, я так же сказал. И он еще на меня же как на дебила посмотрел. Супец, кстати, зачетный! – похвалил Климов, хлебая суп поварешкой прямо из кастрюли. – Девчат, на пару недель денег не займете?
– Ой, мы по нулям, – ответили обе в унисон. – Вон у Мышки попроси, она всегда…
Все трое повернулись к ней. А ее уже вовсю трясло, а из глаз катились слезы.
– Эй, что с тобой?
– Мышь, ты чего? – двинулся к ней Климов. – У тебя что, припадок?
Оксана вскочила с кровати и почти бегом ринулась из комнаты. Домчалась до умывалки, где, на счастье, никого не оказалось, и, привалившись к кафельной стене спиной, разревелась вслух.
Минут через пять в умывалку заскочила какая-то первокурсница, держа тарелку с яблоками. Увидела Оксану, смутилась. Сама же Оксана едва ли ее вообще заметила. Сотрясаемая рыданиями, она сползла по стене на корточки.
Постепенно ее истерика утихла, но внутри роились страшные мысли: «Не хочу жить… не могу больше терпеть… пятый этаж… открыть окно, встать на подоконник и всё… всё закончится… не будет больше так больно».
Она даже подошла к окну, дернула за ручку, распахнула одну створку. Пахнуло прохладной, чуть пряной свежестью. Сквозь мутное, грязное стекло осеннее небо виделось серым и таким же мутным, а вот так оказалось пронзительно синим, высоким, чистым. И решимость ее пошатнулась. Жалко умирать… нет, даже не умирать. Жалко вот этого всего больше никогда не увидеть.
И вдруг Оксана явственно ощутила в животе толчок. Затем еще один. Ошарашенно замерла. Он шевелился! Ребенок внутри шевелился!
Она разволновалась, прижала к животу ладонь. Живой. Пусть крошечный, но уже живой. Даже не верилось. Двигает ручками. Или ножками.
Почему-то в эту минуту возникла уверенность, что это мальчик. Сын. До этого она как-то и не воспринимала, что там ее ребенок. Для неё это было просто беременностью, тягостной, ненужной, а малыш – всего лишь безликим плодом. Ошибкой.
Оксана погладила живот, прислушиваясь к себе. Прошептала: «Мой малыш. Только мой. Ты будешь похож на Никиту. Пусть у тебя и не будет папы, зато я буду любить тебя больше всех на свете».