Гибель гигантов

Это был Прайс.
— Забыл проверить твою лампу, — сказал Прайс. Сняв лампу Билли с гвоздя, повертел ее в руках. — Так себе, — произнес он. — Я оставлю тебе мою, — с этими словами Прайс повесил на гвоздь другую лампу и исчез.
Противный он тип, но в конце концов, кажется, заботится о безопасности рабочих.
Билли продолжил работу. Очень скоро у него заболели и руки, и ноги. Махать лопатой ему не привыкать, говорил он себе: отец держал на пустыре за домом поросенка, и чистить свинарник раз в неделю было работой Билли. Но это занимало четверть часа. Сможет ли он продержаться весь день?
Под угольной крошкой были камни и глина. Через некоторое время он очистил полоску в ширину туннеля, четыре квадратных фута. Дно вагонетки было едва прикрыто, а силы у Билли, казалось, уже на исходе.
Он попытался подтолкнуть вагонетку поближе, чтобы не приходилось далеко ходить с лопатой, но колеса приржавели — похоже, вагонеткой давно не пользовались.
Часов у Билли не было, и трудно определить, сколько прошло времени. Он стал работать медленнее, сберегая силы.
А потом погас свет.
Сначала пламя задрожало, и он встревоженно посмотрел на висевшую на гвозде лампу. Но он знал, что от гремучего газа пламя удлиняется, а так как ничего похожего не заметил, то успокоился. И тут огонь погас совсем.
Никогда еще он не оказывался в такой тьме. Он не видел ничего, ни более светлых пятен, ни хотя бы разных оттенков черного цвета. Он поднес лопату к самому лицу, но и в дюйме от носа ее не видел. Наверное, именно так бывает, когда ослепнешь.
Билли стоял неподвижно. Что делать? Лампу следовало отнести в ламповую, но один он не нашел бы дорогу даже при свете. А в этой тьме можно проплутать много часов. Он понятия не имел, на сколько миль тянется оставленная выработка, и не хотел, чтобы потом пришлось посылать людей на его поиски.
Ему просто придется ждать Прайса. Помощник начальника шахты сказал, что скоро вернется. Это могло означать несколько минут, а могло — час или больше. И Билли подозревал, что будет скорее больше. Прайс наверняка это подстроил. Лампа не могла погаснуть от сквозняка — его почти не было. Значит, Прайс нарочно взял лампу Билли, а ему оставил свою, почти пустую.
Он почувствовал острую жалость к себе, к глазам подступили слезы. За что ему все это? Но быстро взял себя в руки. Это очередная проверка, как в клети. И он покажет им, что не трус.
Надо продолжать работу, решил Билли, даже в темноте. Он пошевелился — впервые с того момента, когда погас свет, — опустил лопату к самой земле и махнул ею вперед, стараясь зачерпнуть угольную крошку. Подняв лопату, он решил, что, судя по весу, ему это удалось. Билли повернулся, сделал два шага и поднял лопату, чтобы высыпать содержимое в вагонетку, но не рассчитал с высотой. Лопата лязгнула по стенке вагонетки и стала легче — видимо, часть груза упала на землю.
Ничего, он приноровится. Билли попробовал еще раз, поднял лопату выше. Высыпав крошку, он стал опускать лопату и почувствовал, что деревянная ручка ударилась о бортик вагонетки. Так-то лучше.
Чтобы продолжать работу, ему нужно было отходить от вагонетки все дальше, и он то и дело промахивался, пока не начал вслух считать шаги. Он вошел в ритм, и хоть мышцы болели, работать он мог.
Скоро его движения стали автоматическими, и теперь можно было думать о чем-то еще, но все, что приходило в голову, не особенно воодушевляло. Интересно, подумал он, насколько далеко идет этот туннель и как давно им перестали пользоваться. Он подумал о толще земли над головой — в полмили — и о том, какой вес держат эти старые деревянные подпорки. Ему вспомнился брат и другие люди, погибшие в этой шахте. Конечно, их души не здесь. Уэсли сейчас с Богом. Остальные тоже, наверное, там. Если только не в другом месте…
Он почувствовал страх, и решил, что зря вспоминал умерших. Потом ему захотелось есть. Не пришло ли время обеда? Билли не знал, но сказал себе, что можно и перекусить. Он добрался до места, где повесил одежду, пошарил по земле и нашел свои бутылку и жестянку.
 
Билли сел, прислонившись спиной к стене, и долго пил холодный сладкий чай. Стал есть хлеб с жиром — и тут услышал слабый шум. Он понадеялся, что это скрип сапог Риса Прайса, но лишь обманывал себя. Он знал, что это за звук: крысы.
Он не испугался. Крыс было полно и в канавах, идущих вдоль улиц Эйбрауэна. Но в темноте они, казалось, вели себя смелее, и скоро одна пробежала по его голым ногам. Переложив еду в левую руку, Билли поднял лопату и резко ударил. Они даже не испугались, и он снова почувствовал на теле крошечные коготки. На этот раз одна попыталась влезть по его руке. Несомненно, они чуяли еду. Писк стал громче. Интересно, подумал он, сколько их здесь?
Он встал и сунул остаток хлеба в рот. Глотнул еще чаю, потом съел пирог. Пирог был восхитительный, с сушеными фруктами и миндалем, но по его ноге полезла крыса, и ему пришлось покончить с пирогом как можно быстрее.
Казалось, крысы поняли, что еды больше нет, так как писк стал тише, а скоро и совсем прекратился.
После еды у Билли на некоторое время прибавилось сил, и он продолжил работу, но в спине вдруг почувствовал жгучую боль. Он стал двигаться медленнее, часто останавливался передохнуть.
Чтобы приободриться, сказал себе, что, может быть, уже прошло больше времени, чем он думает. Может быть, уже полдень. В конце смены кто-нибудь за ним придет. В ламповой отмечали номера, так что если человек не возвращался из шахты, это быстро замечали. Но ведь Прайс забрал лампу Билли, а ему дал другую. Вдруг он решил оставить здесь Билли на ночь?
Этот номер у него не пройдет. Отец поставит всех на уши. Начальство побаивалось отца Билли, и Персиваль Джонс это признал. Раньше или позже кто-нибудь обязательно начнет его искать.
Но когда он снова захотел есть, ему показалось, что прошло уже много часов. Он снова почувствовал страх, и на этот раз не смог от него избавиться. Темнота лишала его присутствия духа. Ожидание не было бы невыносимым, если бы он хоть что-нибудь видел. В абсолютной тьме ему казалось, что он сходит с ума. Он терял ориентацию в пространстве, и каждый раз, идя от тачки, думал, не врежется ли сейчас в стену туннеля. Раньше он боялся расплакаться. Теперь же думал, как сдержать крик.
А потом Билли вспомнил, что сказала мама: «Господь всегда с тобой, даже глубоко под землей». Тогда он подумал, что она говорит это, чтобы он хорошо себя вел. Теперь же понял, что она имела в виду Конечно, Господь с ним. Он же вездесущ. Не имеет значения ни темнота, ни сколько сейчас времени. Он позаботится о Билли.
Чтобы напомнить себе об этом, он запел церковный гимн. Собственный голос ему не нравился, он был по-мальчишечьи высок, но здесь его никто не слышал, и он запел во всю силу. Когда дошел до последних слов и почувствовал, что страх возвращается, он представил себе, что по другую сторону вагонетки стоит, глядя на него с печалью и жалостью, Иисус.
Билли запел другой гимн. Он набирал угольную крошку и шел в ритме музыки — под многие гимны было удобно шагать. То и дело возвращался страх, что его могут забыть, смена закончится, а он останется здесь, внизу, один, — но тогда он вспоминал о фигуре в белом облачении, стоящей рядом с ним в темноте.
Он знал множество гимнов. Едва он достаточно подрос, чтобы сидеть тихо, он стал по воскресеньям ходить в «Вифезду». Сборник гимнов стоил дорого, да и не все прихожане умели читать, так что гимны учили наизусть.
Спев двенадцать гимнов, он решил, что прошел час. Наверняка уже должен быть конец смены. Он спел еще двенадцать. Потом было уже трудно не сбиваться со счета. Любимые гимны он спел по второму разу. Движения его становились все медленнее.
Когда он во весь голос пел «Из могилы Он восстал», вдали показался свет. Билли двигался уже настолько механически, что не остановился, а зачерпнул новую лопату угольной крошки и понес к вагонетке, продолжая петь, пока свет приближался. Допев гимн, он оперся о лопату. Рис Прайс стоял и смотрел на него. На поясе у него висела лампа, а на лице застыло непонятное выражение.