Гибель гигантов

— Пока — да, — ворчливо ответил Отто.
— С августа, когда Фалькенхайн был уволен и во главе генштаба встал Людендорф, наша тактика перешла от наступления к глубокой защите. Как, по твоему мнению, глубокая защита может привести к победе?
— Благодаря неограниченной подводной войне! — сказал Отто. — Наши противники получают продовольствие из Америки, в то время как наши порты заблокированы английскими кораблями. Мы должны перерезать эту артерию — и они сдадутся.
Вальтер не хотел вести этот разговор, но теперь, раз уж начал, следовало продолжать. Стиснув зубы, он сказал как можно мягче:
— Но тогда Америка наверняка вступит в войну.
— Ты знаешь, сколько людей в армии Соединенных Штатов?
— Всего около ста тысяч, но…
— Вот именно. Они даже не могут восстановить порядок в Мексике. Для нас они угрозы не представляют.
Отто никогда не был в Америке. Мало кто из людей его поколения там бывал. Они просто не представляли себе, о чем говорят.
— Соединенные Штаты — большая страна, очень богатая, — сказал Вальтер, закипая от разочарования, но стараясь говорить спокойно, чтобы сохранить видимость дружеского обсуждения. — Они могут мобилизовать большую армию.
— Им потребуется как минимум год. К тому времени Англия и Франция уже сдадутся.
Вальтер кивнул.
— Отец, — сказал он примирительно, — мы уже обсуждали это. Есть аргументы и за и против.
Это было трудно отрицать, и Отто лишь неодобрительно заворчал.
— Как бы то ни было, — сказал Вальтер, — но не мне решать, что должна ответить Германия на это неофициальное обращение из Вашингтона.
Отто намек понял.
— Ну и не мне, конечно.
— Вильсон говорит, если Германия официально предложит мирные переговоры, он публично поддержит это предложение. Я считаю, передать это сообщение наверх — наш долг.
— Разумеется, — ответил Отто. — Решать будет кайзер.
IV
Вальтер написал Мод письмо на листке простой писчей бумаги.
«Бесценная моя возлюбленная!
Зима в Германии и у меня в душе».
Он писал по-английски. Он не стал писать свои имя и адрес, и ее по имени не назвал.
«Я не в силах выразить, как люблю тебя и как мне тебя не хватает».
Письмо мог прочесть любопытный полицейский, и следовало писать так, чтобы нельзя было угадать ни адресата, ни отправителя.
«Я один из миллиона тех, кто вынужден жить в разлуке с любимой, и по нашим опустевшим душам гуляет северный ветер».
Он хотел написать так, чтобы это могло быть письмо любого солдата, разлученного с близкими из-за войны.
«Мир кажется мне холодным и тоскливым — как, должно быть, и тебе, но тяжелее всех тягот войны — разлука с тобой».
Ему так хотелось рассказать ей о своей службе в военно-полевой разведке, о том, как мама пыталась женить его на Монике, о том, что в Берлине плохо с продуктами, наконец, о книге, которую он читает, — саге семьи Будденброков. Но он боялся, что любые подробности навлекут на него или на нее опасность.
«Я не могу писать много, но мне хочется, чтобы ты знала: я верен нашей любви…»
Он остановился, вспомнил с чувством вины о внезапном желании поцеловать Монику. Но ведь он не поддался!
«Я помню священные клятвы, которые мы дали друг другу, когда виделись в последний раз…»
Более конкретно он написать не мог. Ему не хотелось рисковать: кто-нибудь у нее дома мог прочесть письмо и узнать правду.
 
«Каждый день я думаю о том мгновении, когда мы снова встретимся, посмотрим друг другу в глаза и скажем: „Здравствуй, моя любовь!“
 
А до тех пор — помни меня».
 
Подписи он не поставил.
Он вложил письмо в конверт и сунул во внутренний карман пиджака.
Между Германией и Англией не было почтового сообщения.
Он вышел из комнаты, спустился по лестнице на первый этаж, надел шапку и теплое пальто с меховым воротником — и вышел на продрогшие улицы Берлина.
Он встретился с Гасом Дьюаром в баре отеля «Адлон». Отель выглядел достойно, как в довоенные годы — с официантами во фраках и струнным квартетом, но привозного спиртного не было — ни скотча, ни бренди, ни английского джина — и они заказали шнапс.
 
— Ну? — взволнованно спросил Гас. — Как было встречено мое предложение?
Вальтер уже парил в мечтах, но понимал, что оснований к этому немного, и старался не очень надеяться. Он принес Гасу положительный ответ, но и только.
— Кайзер пишет письмо вашему президенту.
— Отлично! Что в нем будет?
— Я видел черновик. Боюсь, тон письма не самый миролюбивый.
— Что это значит?
Вальтер закрыл глаза, вспоминая, и процитировал:
— «Вот уже два с половиной года в мире идет самая страшная в истории война. В этом конфликте Германия и ее союзники подтвердили свою несокрушимую мощь. Наши непоколебимые линии обороны выдерживают бесконечные атаки. Недавние события показали, что продолжение войны не сможет сломить силу нашего сопротивления…» И далее в том же духе.
— Теперь я понимаю, почему вы сказали, что тон письма не самый миролюбивый.
— Но потом наконец он переходит к сути… — Вальтер продолжил цитировать наизусть: — «Осознавая нашу военную и экономическую мощь и будучи готовыми, если придется, в навязанном нам противостоянии идти до конца, мы в то же время желаем прекратить эти потоки крови и ужасы войны…» И здесь начинается главное. «Даже сейчас мы предлагаем начать мирные переговоры».
— Это великолепно! Он согласился! — пришел в восторг Гас.
— Пожалуйста, тише! — Вальтер беспокойно оглянулся, но никто, похоже, ничего не заметил. Их разговор заглушала игра струнного квартета.
— Прошу прощения, — сказал Гас.
— Но вы правы, — сказал Вальтер, чуть выдавая улыбкой свою радость. — Тон у письма надменный, воинственный, презрительный — но кайзер предлагает мирные переговоры.
— Не могу выразить, как я вам признателен!
Вальтер предупреждающе поднял руку.
— Позвольте мне сказать вам кое-что откровенно. Это предложение цинично поддержали и те люди рядом с кайзером, кто не стремится к миру. Просто чтобы хорошо выглядеть в глазах вашего президента. Они уверены, что Антанта все равно откажется от этого предложения.
— Будем надеяться, что они ошибаются.
— Дай бог.
— Когда будет отправлено письмо?
— Еще идут споры о формулировках. Когда с этим будет покончено, письмо вручат послу Соединенных Штатов в Берлине с просьбой, чтобы он передал его правительствам Антанты. — Эта дипломатическая игра с передачей письма была необходима, поскольку официальных средств коммуникации между враждующими сторонами не существовало.
— Мне, пожалуй, лучше отправиться в Лондон, — сказал Гас. — Может, удастся сделать что-нибудь для более благожелательного приема этого послания.
— Я так и думал. И у меня к вам просьба.
— После того что вы для меня сделали — все что угодно!
— Только это очень личное.
— На этот счет не беспокойтесь.
— Мне придется посвятить вас в одну тайну.
— Как интригующе! — улыбнулся Гас.
— Я бы хотел, чтобы вы передали мое письмо леди Мод Фицгерберт.
— А-а, — задумчиво сказал Гас. Ему было ясно, что Вальтер мог тайком писать леди Мод только в одном случае. — Понимаю. Но можете не волноваться.
— Если ваши вещи на выезде из Германии или при въезде в Англию подвергнутся досмотру, вам придется сказать, что это письмо американского гражданина, живущего в Германии, к невесте, живущей в Лондоне. Ни имен, ни адресов в письме нет.
— Хорошо.
— Благодарю вас! — с чувством сказал Вальтер. — Я не могу выразить, как это для меня важно!
V
Второго декабря, в субботу, в Ти-Гуине устроили охоту. Граф Фицгерберт и графиня Би были вынуждены задержаться в Лондоне, и в роли хозяина выступал друг Фица Бинг Вестхэмптон.
До войны Мод любила охоту Конечно, женщины не стреляли, но ей нравилось, что в доме полно народу, нравились обеды на природе, в которых женщины тоже участвовали, нравилось вечером возвращаться вместе со всеми домой к пылающим каминам и сытному ужину. Но оказалось, что она не может радоваться всему этому, думая о мученьях солдат в окопах. Она убеждала себя, что нельзя все время горевать, даже когда идет война, — но у нее не получалось. Она улыбалась самой ослепительной улыбкой, предлагая гостям щедрое угощенье, но при звуке ружейных выстрелов могла думать только о полях сражений. Еда оставалась нетронутой на ее тарелке, не прикасалась она и к бокалам с бесценными винами Фица.