Беглый (СИ)

А я уже разворачивался к Титу.
— Ну что, долго тебя ждать? Заснул, что ли? — Голос мой был спокоен, но в нем звенела сталь.
Тит, не раз видевший меня в деле, может, и отступил бы, если бы не ярость, кипевшая в нем. Природное упрямство и осознание своей физической мощи не позволяли ему так просто сдаться без боя. Взревев, он, как разъяренный медведь, попёр напролом, рассчитывая на свою огромную, почти нечеловеческую силу и вес. Его первый удар — размашистый, тяжелый, как замах бревном, — просвистел в каких-то сантиметрах от моей головы. Я легко уклонился.
  
Пока Тит по инерции проваливался вперед, я мгновенно сократил дистанцию. Вместо того чтобы пытаться бороться с ним в открытую, где масса давала бы ему преимущество, я атаковал уязвимые точки. Короткий, жесткий джеб левой — не столько для урона, сколько для отвлечения — и тут же правый хук точно в челюсть. Голова Тита мотнулась, но он устоял, лишь яростно взревев от боли.
Чуть придя в себя, он снова ринулся на меня, выбрасывая вперед свои огромные кулачищи. Я ушел в сторону нырком, пропуская его удар мимо, и тут же всадил серию коротких, но очень болезненных ударов по корпусу: два быстрых тычка костяшками пальцев под ребра, от которых у него перехватило дыхание, и резкий апперкот в солнечное сплетение. Тит согнулся, захрипел, хватая ртом воздух.
Я не дал ему опомниться. Понимая, что такой гигант может прийти в себя и снова представлять угрозу, я использовал момент. Поймав за руку, когда он инстинктивно попытался прикрыть живот, я рванул его на себя, одновременно подставляя бедро. Классический бросок через бедро из самбо, отточенный до автоматизма. Даже с его весом это получилось на удивление легко — и здоровяк Тит мешком рухнул на землю.
Удар был такой силы, что из его легких вышибло остатки воздуха. Он лежал, тяжело дыша и пытаясь подняться, но ноги его не слушались. Я подошел и спокойно наступил ему на грудь, не давая подняться.
— Хватит… твоя… взяла… Курила… — прохрипел он, отплевываясь кровью и грязью. — Сдаюсь…
Я убрал ногу и оглядел ошарашенных товарищей. Софрон, потирая затылок, смотрел на меня с нескрываемым изумлением и даже некоторым испугом. Изя выглядывал из-за спины Сафара со смесью панического страха и подобострастного восхищения. Левицкий, единственный, кто сохранял внешне аристократическую невозмутимость, внимательно наблюдал за происходящим, но в глазах его читался неподдельный интерес и, кажется, даже толика одобрения. Тит с трудом перевернулся и сел, ошалело тряся головой.
— Ну что, есть еще несогласные с моими условиями распределения паев? — спросил я как можно спокойнее, стараясь отдышаться. Все молчали, потупив взор. — Вот и отлично, — кивнул я с удовлетворением. — Значит, договорились раз и навсегда. Работаем все вместе, честно и делим добычу по справедливости, как я сказал. И никаких больше споров, обид и недомолвок. Мы теперь одна артель и выжить здесь, в этой тайге, сможем только вместе, помогая и доверяя друг другу. Всем ясно?
Казалось, конфликт был полностью исчерпан и справедливость восторжествовала. Но Захар, который все это время сидел молча, не поднимая головы и не вмешиваясь в происходящее, вдруг медленно поднялся на ноги. Лицо его было бледным и каким-то незнакомым, отстраненным.
— Спасибо тебе, Курила, атаман наш, за доброе слово, — сказал он тихо, и голос его дрожал от затаенной, глубокой обиды, которую не смогли скрыть даже мои слова. — Только… не надо мне вашей артельной доли. И в артели вашей я состоять больше не хочу. Стар я стал для всей этой брани, да и, видно, не ко двору здесь пришелся. Пойду я один. По-старинке, по-старательски, как деды наши хаживали. Лоток у меня свой есть, кайло да лопата тоже найдутся. Авось, и мне, старику, еще улыбнется удача на Даурской землице. Прощайте, братцы! Не поминайте лихом…
Он круто повернулся и, не глядя ни на кого из нас, нырнул в шалаш, собирать вещи. Недолго покопавшись там, вышел, оглянулся на нас, перекрестился и медленно пошел прочь от костра, в сторону темнеющего ручья, унося с собой свой небольшой узелок с пожитками. Мы смотрели ему вслед, и на душе у меня было тяжело и как-то неуютно.
Я хотел как лучше, а получилось, что Захар все равно не захотел работать с людьми, показавшими своё к нему отношение. А ведь он не подводил, честно тянул свое и даже про оставшееся не заикнулся.
Чертовски жаль: Захар, который так много для нас сделал и на чьи знания я все-таки рассчитывал, решил уйти старательствовать в одиночку. Но зато Софрон и Тит были довольны. Хоть что-то сегодня произошло по-ихнему!
Я же лишь сплюнул и ожог обоих взглядом, заставившим их сжаться.
Так или иначе, а надо было двигаться дальше.
На следующий день поутру я отправил людей копать «лягушки» — небольшие промыслово-разведочные ямы, или шурфы, как их называли старатели. Мы начали с того места, где Анга указал на выход ручья, и постепенно двигались вверх по его течению, закладывая шурфы через каждые полсотни шагов, то на одном берегу, то на другом. Работа была тяжелой, монотонной. Тит и Софрон, как самые сильные, долбили каменистую почву, я оттаскивал ее к ручью и промывал в лотках, Левицкий с Изей отвечали за лагерь, готовили еду и чинили инструмент. Сафар же занялся охотой.
Мы кочевали вверх и вниз по ручью, как неприкаянный цыганский табор, оставляя за собой унылую цепочку свежевырытых, но совершенно пустых шурфов. Мы копали, не разгибая спины, промывали тонны земли, снова копали — и все без толку. В нашей маленькой, измученной тяжелой работой и лишениями артели нарастало глухое уныние, апатия и недовольство.
А золота все не было и не было. День за днем мы закладывали новые и новые «лягушки», промывали грунт, с замиранием сердца надеясь найти на дне лотка золотые крупинки, затем переходили на новое место, где все повторялось за снова — и опять безрезультатно. В лотках оставался только черный шлих, мелкий гравий да редкие блестки пирита — «мышиного золота», как его презрительно называли когда-то на Каре. Настроение в артели падало. Начались сомнения, перешептывания.
— Слышь, Курила, — подошел ко мне однажды Софрон, когда я, отмахиваясь от мошкары, в очередной раз с досадой выплескивал из лотка пустую породу. Голос его был хмурым, недовольным. — Мы тут уже которую неделю землю роем, а толку — ноль. Может, этот старик Анга набрехал нам? Ну, или ты сам что-то напутал? Пустой это ручей, нет тут никакого золота. Зря только силы тратим.
— И я так думаю, — поддержал его Тит, подходя и вытирая на ходу пот со лба. — Спина уже отваливается от этого кайла, а все без толку. Может, ну его, этот ручей? Пойдем лучше поищем вдоль по амурскому берегу — может и поймаем чего! Этот старый хрен, Захар, не зря от нас ушел! Чуял, гад, что место пустое!
Их слова были всем как соль на рану. Я и сам уже начинал сомневаться. Но ведь я помнил название ручья — Амбани Бира, Река Тигра, — у нас на прииске даже логотип такой был!
Однако особенно меня смущало одно обстоятельство. Я смутно припоминал, что основные работы на том прииске, где мы со Стерновским руководили в моей прошлой жизни, шли не в самом русле ручья, а где-то в стороне, выше по склону, на высоком, обрывистом уступе сопки. Там, по словам геологов, с которыми тогда консультировался Стерновский, давным-давно, много тысяч, а может, и миллионов лет назад, проходило его старое, пересохшее русло — так называемая «погребенная» или «террасовая» россыпь. Там-то и находился самый богатый «карман» с золотым песком и самородками. Но где точно находилось это место, как оно выглядело, — я не мог вспомнить, как ни старался. Все-таки за сто шестьдесят лет многое стало выглядеть по-другому!
  
Так прошло почти все лето. Мы кочевали вверх и вниз по ручью, копали шурфы, промывали породу, но золота по-прежнему не было. Изя Шнеерсон уже открыто всем говорил, что эта затея дохлая и что пора сворачивать удочки, пока мы тут все не перемерли с голоду или не стали добычей хунхузов. Левицкий молча страдал, но держался с присущим ему аристократическим стоицизмом. Даже Сафар, самый верный и надежный товарищ, стал все чаще поглядывать на меня с сомнением.