Беглый (СИ)

Они без лишних вопросов взялись за работу, когда Изя сунул им несколько монет. Вскоре в горне уже яростно ревело пламя, раздуваемое мехами. Наши слитки один за другим исчезали в огромном железном ковше, превращаясь в ослепительно белое, кипящее варево. Затем это расплавленное серебро выливали в грубые, неровные глиняные формы, которые китайцы тут же при нас смастерили из влажной глины. Через какое-то время, когда металл остыл, у нас на руках оказалось двадцать два фунта «самородного» серебра — комки и лепешки неправильной формы, тусклые, с вкраплениями земли и песка. Выглядело достаточно убедительно.
  
Сделка состоялась тем же вечером, в укромном углу постоялого двора при скудном свете единственного тусклого фонаря, отбрасывавшего на глиняные стены дрожащие, уродливые тени. Атмосфера была напряженной, как натянутая струна. Захар, молчаливый и сосредоточенный, принес один из наших настоящих, еще нерчинских, слитков — самый небольшой, для пробы. Тэкклби, фыркая и отдуваясь, придирчиво осмотрел его, вертел в своих пухлых пальцах, взвесил на руке, даже, к моему удивлению, попробовал на зуб, что-то бормоча себе под нос по-английски. Его взгляд был острым и цепким, как у ястреба, высматривающего добычу. Ему помогал старенький, высохший, как мумия, китаец в потертом халате и круглой шапочке — видимо, местный эксперт по драгоценным металлам.
Он долго тер слиток о какой-то черный камень, нюхал, рассматривал через небольшое стеклышко, потом даже распилил его. А там и наши свежеиспеченные «самородки» пошли в дело.
Англичанин вертел их в руках, недоверчиво хмыкал, нюхал, но китаец-эксперт после тщательного изучения что-то негромко ему сказал, и Тэкклби наконец удовлетворенно кивнул.
Мысленно я уже потирал руки. Видимо, качество металла и его «природный» вид его удовлетворили, и старый лис проглотил наживку. Ну, теперь только бы не сорвалось!
Тэкклби что-то отрывисто бросил Тарановскому, и тот, облегченно вздохнув, знаком велел одному из слуг принести большой просмоленный деревянный ящик, туго обвязанный просмоленными же веревками, с выжженным на боку клеймом какой-то гонконгской торговой компании.
В обмен я отдал англичанину оговоренное количество нашего «самородного» серебра, которое Изя тщательно взвесил на предусмотрительно прихваченном из наших запасов безмене. В продолжении всей операции руки у Изи слегка подрагивали, но он держался молодцом.
— И еще, пан Станислав, — сказал я как можно более небрежным тоном, когда сделка была завершена и ящик с опиумом стоял у наших ног, источая слабый, но характерный пряный аромат, — хочу попросить еще об одной услуге. Мы тут отправляемся в дальний путь, поклажи у нас прибавилось, и нам бы не помешало некоторое количество пустых ящиков. Таких же крепких, как этот. Штук десять-пятнадцать нас бы вполне удовлетворило. Если надо, мы заплатим!
Тарановский снова перевел мою просьбу англичанину. Тот пожал плечами — пустые ящики его, видимо, совершенно не интересовали: главное, он получил свое серебро и уверовал в существование мифической шахты.
И вскоре носильщики притаранили нам полторы дюжины крепких пустых ящиков, пахнущих смолою и сладковатым опиумным дурманом, снабженных все тем же клеймом гонконгского торгового дома.
«То что доктор прописал», — подумал я, представляя, как в этих ящиках будет путешествовать наше основное сокровище, надежно укрытое от любопытных глаз.
Когда мы вернулись в свою каморку с драгоценным и опасным грузом — ящиком опиума и целым штабелем пустой тары, — товарищи встретили нас напряженным, выжидательным молчанием. Воздух в комнате, казалось, можно было резать ножом.
— Ну что, Курила? С Богом? Получилось? — хрипло спросил Софрон, его рука непроизвольно сжимала рукоять ножа.
— Получилось, — кивнул я, с преувеличенной осторожностью ставя тяжелый ящик на земляной пол. От него исходил тот самый запах, который я уже успел запомнить — густой, сладковато-пряный, немного тошнотворный.
— Вот. Наш пропуск в Ханьхэхэй. И вот еще, — я указал на пустые ящики. — Пригодится… кое для чего!
— А про шахту что? Спрашивал, живоглот? — поинтересовался Захар, его глаза горели нетерпением.
— Спрашивал. И еще как! Интересуется сильно. Я сказал, что пока не готовы говорить об этом, мол, дело деликатное. Но он явно на крючке. Посмотрим, может, мы и остальное серебро ему потом таким же манером продадим… А пока пусть думает, что у нас действительно есть неиссякаемый источник. Может, еще пригодится нам этот напыщенный англичанин!
На следующее утро, едва забрезжил рассвет, наш маленький отряд покинул пыльный и негостеприимный Ундурхан и под предводительством Очира двинулся на север, к загадочному городу Ханьхэхэю, где, по слухам, местный амбань предпочитал опиумный дым государственным делам, а в лавках продавали отличную бумагу, так необходимую Изе.
Дорога вилась среди невысоких, но труднопроходимых скалистых гор, поросших редким, чахлым лесом. Воздух стал чище, прохладнее, пыли было меньше, но путь оказался труднее — приходилось то карабкаться на каменистые перевалы, от которых у лошадей подкашивались ноги, то спускаться в глубокие, мрачные ущелья, где, разбуженные недавним половодьем, еще яростно шумели быстрые сезонные реки, грозя смыть нас вместе с поклажей. На второй день пути, проезжая по узкой горной долине, стиснутой отвесными скалами, мы увидели впереди нечто странное, отчего у меня неприятно екнуло сердце.
У подножия крутого склона чернели полуразрушенные деревянные строения — остатки бараков, какие-то навесы, покосившиеся, словно пьяные, копры над темными, бездонными провалами шахт. У входа в долину, словно охраняя это мертвое место, стояло несколько юрт, а возле них лениво расхаживали солдаты в форме, вооруженные допотопными ружьями. Они проводили нас равнодушными, пустыми взглядами, но останавливать, к счастью, не стали.
«Только бы не проверка», — подумал я.
— Что это за место, Очир? — спросил я нашего проводника, стараясь, чтобы голос звучал как можно более безразлично.
— Похоже, на старые прииски! Серебряные шахты, — коротко, не поворачивая головы, ответил Очир. — Старые. Давно закрыты. Никто не работает.
— Закрыты? А почему? — удивился Левицкий, в котором проснулся интерес исследователя. — Месторождение иссякло? Или вода залила?
Очир пожал плечами с видом человека, которому до всего этого нет никакого дела.
— Не знаю. Говорят, приказ самого Богдо-хана был. Велел закрыть все серебряные рудники в здешних горах. Сказал, серебро надо беречь. На случай большой войны с «рыжими дьяволами». — Он слегка кивнул в нашу сторону, имея в виду, очевидно, всех европейцев. — Чтоб было чем платить за оружие и помощь от других… если понадобится.
Я был удивлен таким решением китайского императора. Как это странно, держать драгоценные металлы в земле, не давая им хода в ожидании какой-то войны! Отчего бы не достать их загодя и не поместить в надежные хранилища? Впрочем, вспомнив рассказы о чудовищной, всепроникающей коррупции при цинском дворе, я подумал, что, возможно, такой способ «консервации» — просто закрыть шахты и поставить формальную охрану — был самым надежным. Потому что все серебро из государственной казны давно бы разворовали сами же чиновники, оставив императора с пустыми сундуками. Но сам факт существования этих шахт, пусть и закрытых, здесь, так близко, вселял некоторую суеверную, иррациональную надежду. Значит, серебро здесь действительно есть… И наша легенда для Тэкклби не так уж и далека от правды.
Еще через день пути, преодолев последний перевал, мы наконец прибыли в Ханьхэхэй. Городок оказался заметно меньше и беднее Ундурхана, но, как ни странно, показался нам уютнее и спокойнее. Те же кривые, немощеные улочки, те же приземистые глинобитные фанзы с плоскими крышами, но здесь было меньше шума, показной суеты и той откровенной грязи, что так поразила нас в предыдущих городах. Чувствовалось, что это не столько крупный торговый узел, сколько ремесленный центр, живущий своей неспешной жизнью. Мы остановились на постоялом дворе — ганзе — поскромнее и потише, чем в Ундурхане, но зато здесь было меньше любопытных глаз и назойливых соглядатаев.