Не потревожим зла

Вскоре Люк Янсен уже лежал на ее столе, а продюсер суетился рядом, отдавая какие-то бессмысленные указания.
— Поправьте ему голову… И руку…
Она не слушала его.
Кожа была желтовато-синей, и по всему телу расползлись обширные темные пятна… В волосах поблескивали мелкие кристаллики льда. Люк ли это?
Но ему понравился бы такой поворот.
«А ты мне еще тогда на кладбище сказала, что мы встретимся, к тебе ведь все попадают!» — словно услышала она его насмешливый голос.
  
Это отдавало полнейшей чернухой, но уж так сложились эти отношения с самого начала. С непонятной еле заметной улыбкой Алиса провела по его лицу рукой, словно убеждаясь в чем-то.
Мертвый.
— Вы же скальпелем будете, да? Надрез будет тонкий? Не хотелось бы, чтобы было сильно заметно… — обеспокоенно спросил Анри.
— Реберным хрящевым ножом, если точнее, — ответила Алиса, доставая нужные инструменты. — Рекомендую вам сесть, потому что это дело не пяти минут. Я закрою разрез в любом случае. Не отдавать же вам его в таком виде.
Девушка с незашитым горлом отправилась обратно в холодильную камеру, и настал черед Люка. На глаза Алисы опустилась специальная маска, и она приступила к делу.
Первый надрез был сделан, и скальпель начал раздвигать в стороны кожу, жировую клетчатку и мышцы. Под татуировкой «All I loved, I loved alone» скрывалась раздутая грудная клетка. Один за другим Алиса рассекла реберные хрящи: сначала справа, потом слева. Анри поначалу пытался смотреть, но в итоге просто отвернулся.
Руки делали привычную работу. Хрящевой нож. Теперь секционный. Алиса отстраненно фиксировала то, что видела.
Цианоз лица и шеи. Эти темные пятна на коже свидетельствовали о недостатке кислорода в крови. По внешним признакам походило на асфиксию.
Один раз Анри все-таки обернулся, но долго смотреть на это не смог. Развороченная грудь в свете безжалостных хирургических ламп выглядела пугающе.
— Ну и силища у вас, — лишь пробормотал он. — То-то я думаю, почему среди хирургов в основном мужчины… Вы же буквально кости пилите…
Алиса ничего не ответила.
Анри чувствовал к ней непонятную враждебность. Откуда вообще взялась эта бледная отмороженная девица с недоброй ухмылкой? Есть ли у нее хоть какие-то человеческие эмоции? Пока он видел, что она действует хладнокровно и как-то слишком уверенно. Ее руки будто жили своей жизнью. Любимых так не кромсают.
Время шло невыносимо медленно. За окном уже стояла глубокая ночь. Наконец Алиса подозвала его к себе и подняла маску, чтобы было лучше слышно.
— Убедились? — наконец спросила она, показывая ему темные комья непонятной формы, которые выглядывали из какого-то кровавого месива. — Это его легкие.
— Я думал, он просто приболел, — растерянно протянул Анри, стараясь держаться на расстоянии. — Да и бронхит у него с детства… Я понимаю, что моя просьба о вскрытии прозвучала дико… но я не верил. Я думал, это передоз. Я всегда боялся, что он втайне от меня продолжает ширяться, а я не могу его контролировать. Но это… в каком-то смысле еще хуже. Как он вообще пел с такой дыхалкой?!
Об этом Алиса тоже себя постоянно спрашивала. В состоянии Люка было что-то парадоксальное. На терминальной стадии не то что не поют, а вообще едва двигаются.
— Полагаю, смерть наступила от удушья. Радикальное излечение заболевания невозможно. Можно было продлить жизнь и улучшить ее качество, если бы Люк согласился на лучевую терапию. Знаете, я тоже себя постоянно спрашивала, откуда у него были силы что-то делать. Даже малейшая нагрузка при таком диагнозе вызывает сильную одышку… Рак четвертой стадии также задевает отдаленные органы и ткани, в его случае — желудок. И он говорил, что результаты обследования показали метастазы в кости правого предплечья. Ну, вскрыть что-нибудь еще?
Было неизвестно, кто кому сделал хуже — Анри ей или наоборот.
— Если бы я знал… — разомкнулись наконец его высохшие губы.
— А что бы изменилось? Вы думаете, он дал бы себя кому-то лечить? — усмехнулась она, чувствуя привкус горечи в своих словах.
— Вы сказали, обследование? — запоздало встрепенулся Анри. — Откуда?
— От его врача. Некой Ингрид.
— Что-о-о?
— Она поставила диагноз.
— Вот же старая карга, — выдохнул тот. — Выходит, она знала и не сказала мне!
— Да почему вас вообще все должны уведомлять?! — не выдержала Алиса.
— Потому что… я его… друг и вообще… Вы с ней, значит, знали, а я нет?!
— Все мы избирательны в том, кому доверять свои тайны, — возразила она.
— Умничать вы умеете. Вот что… — он ладонью машинально утер вспотевший нос, — дадите завтра комментарий по вскрытию и скажете прессе, что…
Тут Алиса вконец обозлилась. Происходящее словно было кукольным театром этого Анри: и Люка ему вскрыть, и перед журналистам отчитаться.
— Слушайте, то, что я сейчас делаю, вообще незаконно, я даже еще не имею диплома, — резко оборвала его она. — Я — студентка в одиннадцатом семестре, и вы, кстати, об этом знали, когда просили! Более того, если мое начальство узнает, что я провожу здесь какое-то частное вскрытие, меня уволят, а, возможно, еще и засудят. Но самое главное — я не могу дать вам никакого письменного медицинского заключения о причине его смерти. Я не имею полномочий. Вам нужно найти эту Ингрид, все анализы у нее…
— Да что ее искать? Она в Цюрихе, — вздохнул Анри.
Широко распахнутыми глазами он неотрывно глядел на легкие Люка, затем слегка булькнул, приложив ко рту белоснежный платок.
— Я тоже взялась за это из собственных соображений, — помедлив, призналась она. — Хотела его увидеть. Мы не очень хорошо расстались. Но проблемы мне не нужны. Понимаете, о чем я?
Они оба были бессовестными в тот момент. Алиса потакала своему горю, Анри — неуемному любопытству, от которого ему отказал здравый смысл.
Справившись с приступом рвоты, он предпринял последнюю попытку узнать правду.
— Что вас связывало?
— Ничего.
— Рассказывайте сказки. Вы жили у Люка некоторое время. Просто трахались? Девочек для секса он выкидывал буквально сразу и редко встречался с ними у себя дома. Более того, он рассказал вам про свою скорую смерть, о чем никому больше не было известно. Знаете, он редко кому доверял. Как пресса не узнала о вашем романе?
— Вас только это волнует? Что вы за друг вообще? Вам же плевать на Люка, — раздраженно ответила Алиса. — Вы бы и его смерть продали СМИ, если бы…
— Не говорите о том, чего не знаете, — отрезал он.
— Будете его хоронить? — резко сменила она тему.
— Да. У него должна быть могила.
— Руку отдам на отсечение, что в первую же ночь после похорон какие-нибудь идиотки отроют его тело. Или будут акты вандализма, что вполне возможно в свете последних событий…
Анри задумался и уставился на стену. Наступила глубокая ночь. Мозги и концентрация были на пределе.
Алиса начала зашивать, одновременно продолжая разговаривать:
— Знаете, он мне как-то сказал… что хотел бы быть кремированным.
— Да он всем это говорил, — буркнул великий продюсер. — С детства слушаю дребедень, что лежать в земле страшно. Но я думаю, это лучше, чем сгореть… И ничего от тебя не останется…
Алиса загадочно хмыкнула.
— От нас все равно ничего не останется. Или вы надеетесь, что на его могиле вырастет поющий куст роз?
— У вас не очень-то получается острить.
— Тем печальнее будет, если я скажу, что вообще не острю. Люк хотел быть сожженным. Это разумно, если учитывать обстоятельства.
— Мы с женой считаем, что его надо предать земле. Это как-то… традиционно. Матери Люка вообще все равно. Ив не приедет на похороны. Заявила, что видеться с мертвецом смысла нет, — с досадой добавил он.
  
На это Алиса вдруг уважительно кивнула.
— Зато у нее все в порядке с логикой: сентиментальность бесполезна.
— Это символический акт. Мы хотим иметь возможность возвращаться к тем, кого потеряли, хотя бы к камню над их телом.