"Фантастика 2025-102". Компиляция. Книги 1-29 (СИ)

Когда всё более-менее устаканилось и наша помощь уже не требовалась, меня вызвал к себе государь.
Иоанн Васильевич, бледный от недосыпа, с огромными мешками под глазами, уставший, принял меня в Кремле, который от пожара не пострадал. Вокруг Кремля специально оставляли пустое пространство, чтобы огонь банально не мог перекинуться по ним за высокие кирпичные стены.
— Здрав будь, государь, — сказал я, как обычно, кланяясь царю.
  
Тот просто устало махнул рукой. Москва была его личным владением, княжеской вотчиной, и этот пожар изрядно помотал ему нервы.
— Будешь тут здравым… — проворчал он. — Порой думаешь, Господи, за что мне это всё? За что такой крест тяжкий? А потом, думаю, пустое это всё в сравнении с Его крестом…
— Непосильных испытаний Господь не даёт, — сказал я. — Ты же не для богословских споров призвал меня, государь?
— Для того у меня духовник есть, — криво усмехнулся царь. — Ты же мне другими делами служишь, вовсе не богоугодными.
— Как же? Разве преступников карать не богоугодное дело? Того хочет Господь, — сказал я.
— Не богохульствуй! — рявкнул царь.
Я смиренно замолчал и склонил голову. Спорить с ним на эти темы не стоит.
Царь тоже замолчал, огладил бороду, глядя на меня.
— Как мыслишь, могли город нарочно поджечь? — спросил он, меняя тему.
В теории пожар мог начаться от чего угодно. По любой причине. Но государь, кажется, хотел знать, почему пожар начался в этот раз.
— Могли, государь, — честно сказал я. — Расследовать надо, видоков искать, допрашивать. Тем Разбойный приказ обычно занимается, не мы. Наше дело — врагов государства…
— Ты мне, Никита, не перечь! Опрично мне служите, значит, дело ваше — мои приказы исполнять! — раздражённо выкрикнул Иоанн, перебивая меня.
Стресс и недосып сделали его капризным и желчным, даже неприятным. Но спорить с ним тоже не было никакого смысла. Так недолго и с должности слететь, и в опалу попасть. Заканчивать свои дни в каком-нибудь монастыре Русского Севера мне не очень хотелось.
— Как повелишь, государь, — снова склонил я голову.
На самом деле, мне без разницы, какую именно работу делать на царской службе, пока у меня есть доступ к царской персоне и я могу оказывать определённое влияние. Это дорогого стоило, гораздо больше, чем любые деньги.
— Так и повелю, — проворчал Иоанн. — Найди. Откуда пожар этот начался, кто повинен. Отыщи, найди.
— Слушаюсь, государь, — с тяжёлым сердцем произнёс я.
Одно дело — хватать уже известных предателей и изменников, и совсем другое — подобные поиски иголки в стоге сена. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.
— Сколько времени на поиски есть у меня? — вздохнул я.
— Чем скорее, тем лучше, — сказал царь. — Справишься — награжу. Не справишься…
Вряд ли он станет меня серьёзно наказывать за провал, но лучше не искушать судьбу. Особенно теперь, когда он гораздо проще стал относиться к казням и репрессиям. Не уверен, что он считает меня настолько ценным кадром. Голову отрубать, конечно, не станут, но сослать в какой-нибудь дальний острог старшим помощником младшего дворника может запросто. Или на войну, в Ливонию, как Алексея Адашева.
— Всё, ступай, Никита, — устало произнёс он. — Ищите, хоть землю ройте.
От царя я вышел подавленным и расстроенным. Всегда, конечно, можно было «найти» виновных, назначить их, выбить нужные показания, даже расправиться с врагами таким способом. Или обвинить кого-то из мёртвых, из тех, кто погиб на пожаре. Но это не путь самурая. Значит, придётся искать.
Бродить по пепелищу, выискивая самые малые зацепки, будет попросту глупо, всё сгорело в огне, все доказательства и улики. Единственный вариант, который приходил мне в голову — опрашивать погорельцев и их соседей. Никто, само собой, не признается. Но если кто-то располагает нужными мне сведениями, то я это увижу.
  
Глава 23
 
Своё расследование я начал с опросов, как и планировал. Опричников пришлось оторвать от учёбы и службы и отправить в пункты временного размещения пострадавших, которые развернули при церквях и монастырях, и там уже они опрашивали население. Всех подряд, от мала до велика, от малых детей до глубоких стариков, в попытке узнать, что произошло на самом деле.
Сколько было людей — столько было и версий. Естественно, нашлись и те, кто слышал от одной бабки, чьей соседке говорила знакомая, что видела поджигателей, но размотать эту цепочку не удавалось. Обычно выяснялось, что эта бабка попросту выдумывает, то есть, врёт.
В основном, конечно, пересказывали слухи. Уже знакомый мне слух про оставленную свечку, парочку новых про взрыв пороха, несколько совсем диких, мол, Богородицу плачущую в небесах перед пожаром видели.
Рыскать по пепелищу я не стал, и отправлять своих людей бесцельно топтать сапогами жирную сажу тоже. Всё равно уже не найти никаких зацепок, разве что среди опричников вдруг найдутся экстрасенсы и некроманты, способные поговорить с мёртвыми. Таких, насколько мне известно, у меня в распоряжении не имелось.
После пары дней интенсивных опросов версий осталось всего две. Та самая свечка, причём нашлось несколько очевидцев того, как пожар начинался. И поджог. Причём в Москве едва не случился погром, потому что кто-то пустил слух, будто город подожгли немцы, а раз мы с ними воевали, то и народ отправился вымещать праведный гнев в немецкую слободу, которая в пожаре не пострадала.
Народный гнев, правда, удалось быстро остудить, и я при этом присутствовал лично. Вызвали, оторвали от дел, так что я примчался к немецкой слободе злой и сердитый. Толпу вёл какой-то невзрачный мужичок в драном балахоне, не то юродивый, не то расстрига, шёл он в первых рядах, и я сразу же выцепил его взглядом.
— Христом-богом клянусь вам, немцы Москву нашу спалили! Нехристи! — тряхнув спутанными длинными волосами, громко воскликнул этот самый мужичок.
Опричники и городовые стрельцы успели перекрыть дорогу к слободе, где жили англичане, германцы, итальянцы и прочие иностранные мастера, доктора, толмачи и тому подобные люди. На вооружённых опричников толпа не осмелилась кинуться, но численный перевес явно был за сердитыми горожанами, а этот придурковатый только и делал, что распалял народный гнев.
— А вы, вы-то кого защищаете, братцы? — обратился он к выстроившимся цепочкой стрельцам. — Нехристей защищаете?
— Тихо! — зычно гаркнул я, подъехав на лошади и дёрнув поводья.
Толпа меня увидела, зашушукалась. Меня уже знали в лицо многие москвичи, и хоть моим именем детей пока не пугали, отношение было двояким.
— Расходитесь по домам! — крикнул я. — Опричная служба следствие уже ведёт, виновные в пожаре будут наказаны!
— Нет у нас больше домов! — пронзительно заголосила какая-то баба.
С надрывом, с плачем, вслед за ней заголосили другие. Я поморщился. Никогда терпеть не мог таких вот женских слёз.
— Тихо! — снова крикнул я. — Расходитесь!
— Немцы город сожгли! Гнать их надо с Москвы! — крикнул мужичок.
— Кто тебе сказал, что немцы? — прищурился я.
Такую версию я тоже слышал, но не чаще других. Да и в слободе всё равно жили не латыши и не пруссаки, немцами называли абсолютно всех иностранцев. Вряд ли тем же англичанам, делавшим огромные барыши на эксклюзивной торговле с Московским царством, нужно было сжигать Москву. Англичанка если и гадила, то совсем по-другому.
— Видение мне было! — брызгая слюной себе на неопрятную бороду, воскликнул мужичок.
Ну, точно. Юродивый. Блаженный. Отношение к ним было снисходительно-уважительное, и для среднестатистического москвича такой аргумент был вполне рабочим. Блаженный, значит, к Богу ближе, а если видение было про немцев, то непременно так и есть. Я же на ситуацию смотрел более трезво и рационально. Видение к делу не подошьёшь.
  
Меня посетило стойкое и острое желание треснуть этого юродивого по голове чем-нибудь тяжёлым, чтобы не зажигал толпу, но это, наоборот, послужит триггером, спусковым крючком для народного гнева, и целью станут уже не немцы, а мы. Блаженных трогать нельзя. Грешно.