Во тьме окаянной

* * *
Возле обложенного мхом становища Красавы сидел здоровенный медведь, по-собачьи недоверчиво всматривавшийся в подходящего Снегова. Зверь жадно нюхал воздух, вытягивая скалящуюся морду вперед, будто силясь понять, почему от хозяйки изменился дух, впитавший в себя горячие, резкие запахи чужой плоти. Савва сделал еще шаг – медведь зарычал и угрожающе двинул навстречу.
– Матвейка! – Красава жестко окрикнула зверя. – Свой он, не чужак боле! Теперь вместе с нами жить станет!
Медведь недовольно посмотрел на Снегова, фыркнул и медленно скрылся в зарослях малины.
– Ишь, обиделся! – удивился послушник. – Ревнивец он у тебя, словно не зверь, человек…
– Он мне навроде брата, – объяснила Красава. – Кабы не Матвейка, может, и не выжила бы. Волки здешние на кровь падкие, зимою шибко лютуют; никакого спаса от них нет…
Девушка отворила дверь, молча приглашая Савву войти в избу. Под крытой тесом кровлей выглядывает береста – теплее зимой, да и дух от нее чище. Внутри – сложенная из валунов печь-каменка, вдоль завешанных шкурами стен – широкие лавки.
Савва прошелся по застланному еловыми ветками полу и, улегшись на лавке, блаженно потянулся:
– О таком даже и не мечтал… Али все мне снится да грезится? Отвечай, дева красная!
– Ты, миленький, и взаправду поспи… Вон как притомился, по лесу блуждаючи… А я песенку тебе спою. Тихую, ласковую колыбелушку…
Девушка закрыла ладонью глаза Саввы и тихонько запела, нежно перебирая волосы, коснувшиеся раннею сединой:
 
 
Спи, кровинушка моя,
 
Укачаю я тебя.
 
Спи-ко ты до вечера —
 
Пока делать нечего.
 
 
И вот уже грезится Савве монастырь Михаила архистратига, где впервые обрел в крещении имя маленький подкидыш без роду-племени. Тогда, в годы малолетства великого князя Иоанна Васильевича, на всем русском севере был страшный голод. Не прекращающимся потоком из Москвы шли обозы, полные зерна, но хлеб голодающим не раздавали, а продавали втридорога иноземным купцам.
Смерть выкашивала деревни и города – по всей Двине лежали мертвые, и некому было их хоронить… В те годы на людской крови расплодились волки, захватывая северные леса, превращаясь из диких зверей в грозных соперников и хозяев, объявивших человеку войну за свою землю…
 
 
Придет времечко-пора,
 
Разбужу сама тебя.
 
Так велел Господь водить,
 
Уму-разуму учить,
 
Да молитвы читать,
 
Божий дом почитать.
 
 
Сквозь пение, ставшее вдруг далеким, но по-прежнему сладостным, манящим за собой, Снегов почувствовал, как уходят воспоминания, восковыми свечами истаивает прошлое, разделяя в нем душу с телом…
Смеется Савва, смеется навзрыд, под нестерпимыми ударами в грудь неведомой Гамаюн-птицы, которая безжалостно клюет мертвую слепую скорлупу его жизни…
Вот сердце трепенулось еще раз, и скорлупа не выдержала, рассыпалась мелкою крошкою, выпуская из его груди сказочную птицу лететь в бесконечный свет Ирия несказанного…
 
 
Спи-ко, золотце мое,
 
Пока маленькое…
 
А вечор тебе ходить —
 
Слезно Бога молить…
 
 
Уже распахиваются перед ним Едемские врата, и зрит Савва сияющих ангелов небесных, слушает их переливные голоса, без устали прославляющие Творца за то, что сотворил мужчину и женщину, и благословил их, и сказал им: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными, и над всяким животным, пресмыкающимся по земле…
И был вечер, и было утро, и пришла ночь.
* * *
Маленькое лесное озерко, застывшее в томительном ночном свете, на полную луну вышло из берегов и парило над землей, с трудом удерживаясь на шатком прибрежном тростнике.
  
– Серебром растеклося! Будто бы и не вода, а живое зеркало посреди леса…
Обернувшись на восклицание Саввы, девушка улыбнулась и, не произнеся ни слова, спустилась к воде. Затем, сделав охотничьим ножом глубокий надрез на руке, опустила ее в озеро, еле слышно прошептав над тихою ночною водой:
– Кровь за кровь: ты у меня, я у тебя…
Отвязала веревку привязанной долбленой лодки и поманила к себе опешившего Снегова:
– Покуда не ушла луна, наше время лучить. Не медли, запаляй огонь…
Савва послушно забрался в лодку, зажег большой смоляной факел и отчалил от берега. Темная теплая вода беззвучно дремала в нежной истоме, отвечая ленивыми всплесками на плывущую по озеру лодку да отзываясь приглушенными песнями лягушек. От падающих капель смола факела искрилась и шипела, и отраженный в воде огненный свет казался Снегову летящей по небу грозной падучей звездой – кометой, слышать о которой ему не раз доводилось у зырянских стариков и монастырской братии, предсказывающих по знамению звездному грядущие казни мира.
В ярком свете от поднесенного к самой воде факела по прибрежным отмелям светились серебристые спины дремлющих рыб. Красава медленно подняла хищную в острых зазубринах острогу и, прицелившись, ударила притаившуюся щуку. Вода всколыхнулась, забурлила, вспенилась, успокоившись через мгновение – на дно лодки упала большая, насквозь пронзенная острогой речная хищница. Тараща глаза, рыба судорожно билась в предсмертной агонии, пуская кровавые струйки из раскрытой пасти.
Снегов посмотрел на умирающую рыбу, потом – на сияющие отраженным пламенем глаза Красавы и, решив перекреститься, стал подносить пальцы к вспотевшему лбу…
Молниеносно перевернув острогу, девушка резко ударила по руке Саввы острожным древком:
– Креститься нельзя… Вспугнешь лов… – Она хитро посмотрела в глаза послушника и прошептала: – Причастись щучьей кровию, вовек убитым не будешь…
В прибрежных зарослях, совсем рядом, раздался внезапный, оттого ужасающий протяжный крик совы: «У-у-угу…»
– Да ты что! – испуганно зашептал Савва. – Разве можно…
– Теперь все можно! – Красава погрузила палец в развороченную острогой щучью плоть, а затем провела им по трясущимся губам послушника. – Вкушай, вкушай смелее, Саввушка! Здесь не только холодная щучья, но и моя горячая кровь!
Снегов пытался противиться и не мог: слишком горячи и сладки прикосновения Красавы, ее частое дыхание становилось властным, а сочившаяся кровь пряной и пьяной…
«Погубила-таки, искусительница, бесовская дочь, лешачиха…» – в смертной муке трепетало в груди испуганное сердце, заставляя Савву из последних сил вытолкнуть лесную ведунью из лодки.
Поднявшийся столп брызг ударил в лицо, перехватил дыхание и, заваливая долбленку на другой борт, стал медленно погружать послушника в черную озерную воду…
* * *
Утренний ветер едва дышал, лениво перебирая зарослями прибрежного тростника, похожими на ресницы подернутого легкой дымкой затерянного в чащобе озера-глаза. На пробуждавшийся лес, без устали перекрикивающийся продолжительными птичьими трелями, ложилась розовая пена восходящего солнца.
«Жив… – Снегов открыл глаза. – Ей-богу, жив! Как же так, ведь бездыханным лежал на слизком илистом дне, разглядывая застывших, недвижимых рыб… Никак поберег Господь, не выдал…»
Савва поднялся и, с трудом ступая на подвернутую ногу, поковылял к воде, гадая, какими словами следует просить у Красавы прощения.
– Красава! Не таись! Ну, виноват, осерчал… Хочешь, сам в воду плюхнусь?
Озеро было пусто и безвидно: еле видневшиеся в тумане камыши да гладкая, будто остекленевшая загустелая матовая вода…
«Вдруг утопла? Водица свинцовая, нырнешь, под ней и останешься. Не отпустит, прижмет ко дну, затащит под корягу, и не пырхнешься… – промелькнуло в голове. – Поди и впрямь сгубил девку, а мне она навроде жены…»