Во тьме окаянной
– Тогда почто ангелом называешь? Гамаюн это, птица вещая, что прилетает со стороны восточной, бурю принося на своих крыльях. – Савва изобразил расточающую грозы таинственную нездешнюю птицу. – Вот излажу, в печи просушу, да оживку сделаю, тогда и моей свистульке громы повиноваться станут!
– Не ведаю таких птиц… – Петруша опустил глаза. – Да и робею малость…
– Робеешь-то отчего? Я же не поп, а послушник. Никому не хозяин, и даже себе не господин…
– Люди сказывают, что ты зело учен, – вздохнул пастушок, – обо всем ведаешь почище любого строгановского приказчика!
– А тебе от сего какая печаль? Вон, как тяжело вздыхаешь! – Савва рассмеялся и потрепал мальчика по густой копне волос.
Петруша поднял на послушника глаза и выпалил на одном дыхании:
– Да страшуся, что сказывать на мои вопросы не станешь! Посмеешься над дурнем, да и прочь погонишь. А я из-за того, может, вовек истины не дознаюсь! Так и умру темным неучем…
– Вон оно что! Ты вопрошай, не робей! – Савва ласково посмотрел на паренька. – Сам Христос об истине заповедовал: даром получили, даром и давайте!
Петруша воодушевлено перекрестился:
– Сказано, что Бог сотворил человека из земного праха. Откуда же в нем тогда кости, кровь и думы разные? Разве таковое в прахе найти можно?
– Хочешь истину познать, так почаще смотри на Божий мир, – улыбнулся Савва. – Опосля смекай сам! К примеру, я вот как мыслю: когда Бог вылепил человека из глины, то увидел, что таковой глиняный болван годится лишь на свистульку!
– Да ну? – удивленно присвистнул Петруша, уставившись на глиняную птицу. – Но мы ж не истуканы, у нас внутри и кости имеются, и кровь живая течет…
– А все потому, – продолжил Савва, – что Господь для крепости вложил в Адама камни, от солнца отщипнул очи, от ветра заключил дыхание, сгустил огонь, и стала из него кровь. Жилы вставил из стеблей да кореньев Едемских, а мысли в человеке от облаков, что без руля и ветрил вечно плывут над миром!
– Неужто оттого человек горит, да не сгорает, цепляется за землю, да парит в выси небесной? – Пастушок вскочил на ноги и, раскинув руки, принялся кружиться подле Снегова.
– Вот видишь, как Божьей грамоте учиться просто! – кивнул Савва. – Подумал бы сам, то и без моих подсказок обо всем догадался! Знай, виждь и внемли знакам Господним. Неспроста рек псалмопевец, что истина возникнет из земли, и правда приникнет с небес…
* * *– Эй, коваль, никак в кузне спишь! Али след твой отселе простыл? – Василько постучал плетью по козырьку кузни. – Давай, выходи, чего спрошу!
Из-за скрипнувшей двери показался огромный, закрытый кожаным фартуком живот, вслед за которым из кузни вынырнула большая безволосая голова.
– Почто баламутишь? – Никита схватил коня под уздцы и с силою потянул вниз.
– Ты того, не балуй! – вскрикнул казак. – С дурной силищей свалишь Монгола!
– А то! – ухмыльнулся кузнец. – Порой и кузнецу забава не в грех!
– Будя шутковать. С делом пожаловал. – Василько спрыгнул с коня и указал на копыта. – На каменьях-то ваших подковы разболталися, аж ходуном ходят! Перековать надобно.
– Отчего ж не перековать, ежели взяться умеючи, – согласно кивнул кузнец. – Только слез ты понапрасну. Прежде лошадиный ход смотреть стану.
– Эка невидаль? Не продавать, ковать привел! Ты еще в зубы погляди!
– Зубы мне ни к чему, – кузнец ласково провел ладонью по лошадиной шее, – а вот шаг смотреть буду. Коли размет есть, али косолапость, да хромота малая сыщется, так и ковать по-особому следует. Иначе на каменьях копыта вмиг погубишь!
Заставив казака прогнать коня шагом и рысью, кузнец утвердительно кивнул головой:
– Без изъяна ступает, по-доброму. Конь-огонь, не иначе.
– А ты думал! – с гордостью ответил казак. – Сам Григорий Аникиевич Строганов за службу пожаловал!
Никита подошел к разгоряченному Монголу, потрепал по гриве и, надавив рукой на лопатку, легко согнул переднюю ногу…
Вглядываясь, с какой поразительной легкостью и быстротой работает кузнец, как терпеливо и покорно послушен его рукам норовистый Монгол, Василька подумал, что не напрасно за кузнецами утвердилась слава ведунов да знахарей.
– Ковали, сказывают, того… – Казак замялся, снял шапку и в сердцах махнул рукой. – Слышь, Никита, заговори меня от смертных ран.
Кузнец прищурился, испытующе вглядываясь в Василькины глаза.
– От сабель, пик да каленых стрел могу, а над камнями да пулями власти не имею… Ремесла они не кузнецкого!
– Мне и от кованой смерти уберечься годно! – обрадовался казак. – Сказывай, что делать!
– Схожу пока… А ты одежу до исподки скидывай!
Никита воротился в кузню, принеся оттуда ведро каленой воды да миску с золою. Обойдя вокруг присмиревшего казака, кузнец троекратно перекрестил его молотом и, вставив гвозди между пальцев ног, легонько вогнал их в землю:
– Мать – сыра земля, ты – мать всякому железу, а ты, железо, поди в свою матерь землю…
Затем с ног до головы обсыпал Васильку золою, в такт словам постукивая по его костям рукоятью:
– Ты, древо, поди в свою матерь древо, дабы рабу Божьему Васильке не случилось бы ни боли, ни раны, ни скорби смертной!
Затем кузнец стал кружить молотом вокруг Василькиной головы, приговаривая:
– Как у мельницы жернова вертятся, так бы железо вертелись бы кругом раба Божия, а в него не попадало! Да будет приговор крепок, доколе в земле не истлеют сии гвозди. Замок словам моим – крест истинный. Аминь!
Напоследок Никита окатил казака каленою водой и с силою шибанул кулаком в грудь. Казака отбросило в сторону, но, изловчившись, он все-таки не поддался, устоял на ногах.
– Коли наземь не рухнул, то добрый знак! – степенно прорек Никита. – Теперь учуял, как заговор кузнецкий взыграл во внутрях?
Тяжело откашлявшись, Василька поднял выпавшую из рук шапку и, нахлобучивая по самые глаза, усмехнулся:
– В первой же сече башку под саблю поставлю! Опосля и про заговор толковать станем…
Глава 23
Ступай ногами, гляди очами
Быстрая, свежая талая вода прибывала в Чусовой с каждым днем, поглощая отмели и острова, заставляя выходить реку из берегов, подтапливая прибрежные низины. Вместе с мутными беспокойными водами приходили на Камень русальские дни.
– Вода пролилася! – говорили знающие люди. – Знать, скоро русалки да жалицы на белый свет повылазят! Поднести реке надобно… для покою…
– Прокуда и мерзость в русалий веровать! – наставлял прихожан в храме отец Никола. Бранился, накладывал на упрямцев епитимью, иных, стращая бесовскими напастями и казнями, немилосердно таскал за бороды. По воскресным дням подходил с ябедой к Строганову, грозясь отлучить суеверцев не только от причастия, но и от церкви. А то и вовсе анафеме придать.
Яков Аникиевич охотно слушал горячие речи отца Николая, согласно кивал, жертвовал на церковь деньги, но в дела священника не вмешивался и за суеверия никого не наказывал… Быть может, оттого-то каждый вечер и каждое утро люди упрямо шли к реке, поднося водам щедрые требы…
Ранним утром на седьмой четверг по святой Пасхе отец Никола с дьяконом, певчими, прижившимися подле храма юродцами и калеками, да с наказанными суеверцами пошел на чусовскую пристань изгонять из реки расплодившихся по весне чад бесовских.
Отслужив по правилам службу, отец Никола для пущей верности решил испробовать собственный метод русальего уморения. Он вытащил припасенный загодя мешочек с освященной солью, добавил к ней ладану и принялся крестообразно засевать воду, торжественно приговаривая:
– Святая соль, избави нас, слабых и немощных, от напастей разных в образе зверя нечистого, рыбы русальской и прочей бесовской нежити. И ни домовой, ни леший, ни пущевик, ни прочая нечисть пусть да не погубят души православной и тела нашего не тронут. Аминь.
– Чада возлюбленные, – воскликнул отец Никола после завершения обряда, – ступайте с Богом! Не сумневайтеся, не зайдет за верхушки дерев красно солнышко, как прижившаяся в реке окаянная нечисть вся передохнет!