Одиночка (СИ)

В груди взволнованно дребезжит. Да ладно? Неужели… Быть такого не может.
— Сосед с четвертого заходил помочь.
Стуча пятками, я вылетаю в гостиную и впиваюсь в отца глазами.
— Адиль? Парень в татуировках?
— Наверное. — Папа собирает брови на переносице, очевидно вспоминая. — Не представлялся. Лицо знакомое вроде.
Еще бы не знакомое. Он тебя однажды чуть по стенке не размазал за то, что ты, пьяный, меня шалавой обзывал.
Ошарашенная открытием, я забываю про чай и присаживаюсь на диван, чтобы осмотреть полученные отцом травмы. На бедре огромный синяк, лодыжка пожелтела и распухла. Но переломов, к счастью, нет, и это отличные новости. Значит, у отца еще есть шанс не потерять работу.
— Ты начальству звонил? — спрашиваю я, обматывая его ступню эластичным бинтом, найденным в сумке. — Надо предупредить.
— Звонил уж. Сменщика попросил пока выйти.
— Я к тебе завтра еще заеду. Привезу еды.
Отец вяло взмахивает рукой.
— Да не надо туда-сюда мотаться. Я расхаживаюсь помаленьку, а продуктов сосед полно привез.
Я прощаюсь с отцом через полчаса, предварительно поставив на стол перед ним заварочный чайник и бутерброды, и даю себе клятвенное обещание навестить в самое ближайшее время. На четвертом этаже вновь останавливаюсь, но, поборов желание позвонить в знакомую дверь, заставляю себя спускаться. Поблагодарить Адиля я смогу потом, не тревожа покой его матери.
Вызывать такси не тороплюсь и вместо этого присаживаюсь на скамейку возле подъезда. Рассматриваю выщербленные вмятины асфальта под ногами, промокшие окурки и ловлю себя на том, что впервые не ощущаю тяжести, преследующей меня после визитов к отцу. Как будто сегодня удалось с кем-то разделить свою ношу. Что ж. У нас с Адилем снова 1:1, правда на этот раз счет ведется на стороне добрых дел.
На шорох покрышек я машинально поворачиваю голову. В груди екает. К подъезду подъезжает черный мерседес. «Досиделась, — мысленно иронизирую я. — Будто специально его ждала».
С хлопком водительской двери снова перевожу взгляд себе на ноги. Все равно ведь мимо не пройдет: другого входа в подъезд нет. Хотя сейчас я даже рада его видеть. Не как Адиля, а как человека, который облегчил мне сложный день.
— Ты чего?.. — Адиль кивает на мою сумку, лежащую на лавке, подразумевая «Почему ты торчишь на улице в такую погоду?».
— К отцу заходила. Соседка позвонила. Сказала, что он со стремянки упал.
Молчание. Сегодня Адиль без кепки, и, может быть, поэтому его взгляд не кажется таким закрытым и мрачным.
Заложив ладони в карманы, я выпрямляюсь и на выдохе благодарю:
— Большое тебе спасибо.
Адиль не пытается разыгрывать недоумение, просто кивает.
— Он вроде ходит понемногу. Врача вызывать не стал.
— Да, — соглашаюсь я. — У него вывих и ушиб. Не смертельно.
Ноябрьский ветер усиливает свой натиск, раздавая сырые, холодные пощечины. Я поправляю воротник пальто, нащупываю в кармане телефон. Надо вызвать такси. Адиль стоит напротив и почему-то не торопится уходить.
— Посиди со мной недолго, — прошу я, переводя взгляд на карманы его куртки. Тоже не дешевой, кстати. — Пока я такси жду.
Откажется — ну и пусть. Просто сейчас так хочется побыть рядом с тем, кто понимает, а не пытается понять.
Через секунду лавка подо мной пружинит. Я даже не вздрагиваю, когда локоть Адиля соприкасается с моим. Сейчас ведь всё совсем не об этом. Мне просто нужно выговориться.
— Я папу очень любила, когда маленькой была, — начинаю вот так сразу и ни с чего. — У мамы получилось разлюбить, а у меня нет. В детстве он мне самым красивым мужчиной на свете казался. Даже несмотря на усы. И я каждый раз, когда приезжаю к нему, потом места себе не нахожу… Потому что того человека уже нет… Моего папы. Лишь недавно поняла, что в детстве всё выдумала… Никакой он не мужественный и не сильный. Потому что, если бы был таким, сумел бы всё не просрать… Я его так любила, а он меня на бутылку водки променял. Предал, а я даже как следует не могу разозлиться. Вижу его, и жалко… А потом плохо так. Ты ведь теперь сам понимаешь, каково это — смотреть в глаза тому, кого любил, и видеть там совершенно другого человека.
 
— У моей матери выбора не было, — замечает Адиль, дернув носком кроссовки. — У твоего отца выбор был.
— Знаю. И за это я испытываю вину. Все время кажется, что могла что-то сделать, чтобы его вытащить. Пусть не в четырнадцать, но в двадцать… И за то, что так редко к нему прихожу, мне тоже всегда стыдно. Но не могу себя заставить… Вечно делами прикрываюсь, хотя могла бы приезжать хотя бы раз в неделю. Чувствую себя бездушной слабачкой.
Щелкает зажигалка, облако серого дыма щекочет ладонь. Табачный запах совсем не раздражает, даже напротив — его горечь кажется уместной.
— Он же не щенок твой. Взрослый мужик. Голова на плечах есть, руки-ноги целы. Никто его со дна тащить не обязан. Мать твоя годами пыталась — а толку? Его выбор. Не слабачка ты. Нечего себя грызть.
Я тихо смеюсь.
— Думаешь, я не понимаю? Понимаю, конечно. Поэтому и маму винить не могу за то, что она его из жизни, как мусор, выбросила и слышать ничего не хочет. Я бы, наверное, тоже хотела, как она. Проблема в том, что мы с ним похожи… Как бы ни хотелось быть такой, как мама, я похожа на отца.
Делаю незаметное движение рукой, чтобы смахнуть слезу. Адиль не обязан меня утешать, да и не нужно. Я просто душу опорожняю, а слезы — побочный эффект.
— Тяжело жить бок о бок с нормальными, знаешь? Смотришь, как у них все гладко и правильно, и стараешься делать так же, а когда не выходит, чувствуешь себя неполноценной. Может быть, поэтому я сюда приезжаю… Здесь планка не слишком высока.
— Ты загоняешься. Просто перестань соваться туда, где не твое.
Я смотрю на сигарету в его пальцах. Адиль курит так же, как разговаривает: небрежно и одновременно завораживающе. Этому не научить.
— Дай, — тяну руку к фильтру.
— Не куришь же, — замечает он, но сигарету все же протягивает.
Я разглядываю наполовину истлевший окурок, зажатый между его средним и указательным пальцами, и, отпрянув, издаю смущенный смешок.
— Да, пожалуй, не стоит. Я поеду, наверное. Спасибо, что выслушал. И за то, что с отцом помог.
Поднимаюсь. Пройдусь немного, а потом вызову такси. Температура воздуха стремится к нулю, а у Адиля куртка легкая.
— Такси твое где? — спрашивает он, вставая следом.
Отведя взгляд, я неопределенно машу рукой по направлению к проезжей части. Там. Вранье сейчас как никогда уместно. Есть шанс, что Адиль предложит меня подвезти, а я не смогу отказаться.
От того, что наконец выговорилась, действительно стало легче. Будто многолетний груз с души упал. Мне ведь совсем не с кем говорить об отце, даже с Димой — сытый голодного не разумеет. В моем окружении только Адиль достаточно голодал.
  
Глава 23
 
— М-м-м, какой прекрасный вид с утра, — раздается из дверей кухни, и через пару мгновений на животе смыкаются Димины руки. — Тебе идет эта пижама. Выглядишь как модель из журнала.
— Спасибо, — улыбаюсь я, стараясь не думать, что таких щедрых комплиментов вовсе не заслужила. Сколько можно? Пора включить здоровый эгоизм и перестать истязать себя муками совести. Жизнь одна, в концеконцов, и все совершают ошибки.
— Какие у нас планы на сегодня? — Дима касается губами моей шеи, его голос пропитывается урчащими нотками: — Тебе ведь только вечером на работу?
— Да, вечером. Можем в кино сходить. Там вроде есть пара фильмов с неплохими рейтингом.
Поцелуй опускается ниже, затекает под ворот пижамы. Я позволяю Диме забрать из моих рук кружку с недопитым чаем и разворачиваюсь к нему. Обнимаю за шею, настраиваясь на прикосновения, и напоминаю себе, что этот барьер тоже пора преодолеть. Простить себя и вновь получать удовольствие от секса.
Тихонько смеюсь, когда Дима отрывает меня от пола и сажает на стол. Шучу, что если он ненароком разольет чай, то ему придется убираться. От неожиданного экспромта мне впервые за долгое время удается возбудиться. «Вот и отлично, отлично, — удовлетворенно цокает внутренний голос. — Наконец все налаживается».