Одиночка (СИ)

Едва ли ему нужно объяснять, что тут произошло: его мать с ссадиной на лбу сидит в чужой одежде, и рядом я, пританцовывающая на месте с синими от холода губами.
На ходу снимая с себя ветровку, он подлетает к матери, сдергивает с нее мою куртку, которую тут же, не глядя набрасывает мне на плечи. Первый порыв — возмутиться такой небрежностью, но потом понимаю: ни к чему. Скорее всего, Адиль не может позволить мне стоять раздетой.
— Ты что здесь забыла, эни? — Присев на корточки, совсем как я недавно, он кутает мать в ветровку.
Его голос грубый, глухой, но в эту секунду я точно знаю, что Адиль не злится, а волнуется за нее.
— У тебя кровь течет… Где ты ударилась? — И тихо, зло: — Блядь, ведь на полчаса отлучился.
— Мне дома страшно стало, и я захотела тебя здесь дождаться. — Тетя Гуля, поморщившись, трогает лоб и растерянно мямлит: — Я, кажется, упала.
— Надо обработать рану, — не выдержав, вмешиваюсь я. — Пока не промоешь, сложно понять, насколько она глубокая. Из-за лекарств трофика тканей может быть ослаблена… — Смутившись от того, что слишком явно включила врача, быстро заканчиваю: — Перекись или спирт есть?
Адиль подхватывает мать под руки и заставляет подняться. На меня по-прежнему не смотрит. Как я очутилась рядом с его матерью, его, конечно, тоже не интересует.
— Не знаю. Если не найдется, я съезжу в аптеку.
Посчитав это согласием на принятие помощи, я захожу в подъезд следом с ними. Уже знаю, что пирог с творогом, болтающийся в пакете, к отцу не попадет. Надо по крайней мере не забыть занести ему конверт.
* * *
— Это подойдет? — Адиль, остановившийся в дверях туалета, держит в руке наполовину пустой флакон хлоргексидина и бинт.
Я осторожно закалываю волосы его матери найденной заколкой и, развернув ее к себе лицом, оглядываю рассечение. На первый взгляд, не слишком глубокое, а значит, вполне возможно, не придется везти ее в больницу.
— Поищи еще ватные диски, если не сложно. И бактерицидный пластырь. Он точно понадобится, поэтому, если не найдешь, придется еще раз ехать в аптеку.
Тетя Гуля морщится от света потолочной лампы, бьющей ей в глаза, но возражать или отворачиваться не пытается.
— Не вспомнили, где ударились, апа? — ласково уточняю, вытирая бурые подтеки с ее лица мокрой салфеткой.
— Вроде бы, когда дверь открывала, — отвечает она и тихонько шипит, когда я дотрагиваюсь до края раны. — Неуклюжая я очень, кызым. И забывчивая такая стала… Пять минут пройдет, а я уже плохо помню, что было.
— Такое бывает иногда. Вы лекарства, главное, пейте. Они помогают…
— Держи, — негромко звучит надо мной.
Повернув голову, упираюсь взглядом в татуированную кисть, в которой зажата туба с ватными дисками. Выше смотреть не решаюсь — просто беру.
— Пластырь сейчас привезу, — голос Адиля удаляется, следом громко хлопает входная дверь.
Взгляд его матери впивается в точку за моей спиной, в глазах снова зреет тревога.
— Он сейчас вернется, апа. — Я успокаивающе поглаживаю ее по руке. — В этот раз правда очень быстро.
И следом тихо бормочу себе под нос:
— Надеюсь, ты отлучился не на полчаса. Не хотелось бы снова торчать на улице.
Адиль возвращается минут через семь с пакетом спиртовых салфеток, банкой хлоргексидина и несколькими упаковками пластырей.
— Пластырь от натоптышей, пожалуй, исключим, — иронизирую я, выбирая максимально подходящий по размеру. — Рану я промыла и осмотрела. Она, к счастью, не глубокая, так что ехать в больницу и зашивать не нужно.
Я наконец решаюсь посмотреть ему в глаза:
— Сейчас заклею рану, а ты, если сможешь, купи потом один пленкообразующий препарат. Я тебе название напишу. Он обеззараживает и помогает ускорить заживление. Только рану нужно спиртом обрабатывать…
Сердце молотит как сумасшедшее. Стеклянного колпака между нами больше нет. Адиль не смотрит сквозь меня — в эти минуты я для него на сто процентов живой человек.
— Напиши. — Его взгляд соскальзывает мне на ключицу и возвращается к глазам. — Сейчас бумагу и ручку принесу.
 
Немного дрожат руки, когда я, высвободив полоску пластыря, заклеиваю рану на лбу его матери. Плохой из меня врач. Хороший умеет выключать эмоции.
  
Глава 13
 
— Тебе Роберт передал контакты сиделки и невролога? — спрашиваю я, пока, опустив взгляд, нарезаю пирог. Почему-то страшно встречаться с Адилем глазами. Наверное, потому что чувствую, как он на меня смотрит.
— Передал. На следующую пятницу назначили консультацию.
Можно еще потянуть время: отвернуться, чтобы сполоснуть руки, стряхнуть крошки с разделочной доски, разлить по чашкам чай. Но такой бесперебойный набор действий будет выглядеть уж совсем жалко.
Отложив нож, я сосредоточенно выкладываю творожник в тарелку и затем решаюсь: поднимаю глаза, разыгрывая полную невозмутимость.
— А сиделка?
Кажется, Адиль все это время не переставал на меня смотреть, потому что наши взгляды тут же встречаются.
— Она может только три дня в неделю. Мне это не подходит.
Прикусив губу, я киваю. Да, такое правда не подходит. Его матери нужен ежедневный присмотр.
— Я поспрашиваю еще. Может быть, найдется сменщица.
— Нет. Слишком много незнакомых людей, к которым ей придется привыкать.
— Тогда, может быть …
— Не нужно, — перебивает Адиль, на корню пресекая мое намерение. — Я сам.
— Как скажешь, — тихо бормочу я, отчего-то расстроившись, что он так безапелляционно отверг мою помощь. Мне было не сложно. Даже в радость.
Поэтому отворачиваюсь, принимаясь увлеченно разливать чай. Стеклянного колпака между нами по-прежнему нет, а значит, Адилю не составит труда считать мое состояние и неправильно его истолковать. Он и так убежден, что я на нем зациклена, и его самоуверенность ни к чему подкреплять.
— Наверное, нужно позвать твою маму. Пирог свежий.
Даже не видя, представляю, как Адиль отрывается от стены и, бросив финальный взгляд на мою спину, выходит из кухни. Полчаса, проведенные бок о бок, синхронизируют меня с ним подобно блютус. Хотя, возможно, я все себе выдумала, и он до сих пор стоит на месте.
Повинуясь порыву, оборачиваюсь, чтобы проверить. На кухне его нет. Впрочем, Адиль возвращается почти сразу, а его голос звучит на два тона ниже:
— Она уснула. Наверное, успокоительные подействовали.
Моя рука, опускающая чашку на стол, непроизвольно дергается. И что теперь? Мне нужно уходить прямо сейчас или?.. Остаться и как ни в чем не бывало пить чай, делая вид, что для нас находиться наедине друг с другом — в порядке вещей?
— Ты чай пить будешь? — неловкость в голосе невозможно спрятать, как бы тихо я ни говорила.
— Ты ведь уже налила, — отвечает Адиль и тянет к себе стул.
То есть все-таки да. Мы сядем друг напротив друга и проведем несколько минут вместе без подстраховки третьего лица.
Торопливо смахиваю прилипшую к щеке прядь и тоже сажусь.
— Я, кстати, не спросила… Может, ты кофе хотел?
— Нормально. Кофе я сегодня уже пил.
Кажется, что я по волшебству попала в другую реальность, где Адиль свободно отвечает на мои вопросы и даже пытается по-своему быть милым.
— Раньше ты мог его литрами пить, — необдуманно вылетает у меня. — Говорил, что кофе помогает тебе уснуть.
— Он на меня вообще не действует. — Адиль подносит чашку ко рту и, подув, отпивает. — Ни кофе, ни энергетик.
— Ого… Но ты ведь в покер ночами постоянно играешь… Тяжело, наверное, без допинга.
Если Адиль и удивился, что я знаю, чем он зарабатывает на жизнь, то не подает вида. Видимо, смирился, что его за глаза обсуждают. Ну или ему плевать.
— Нормально. Я привык.
Вопросы во мне продолжают размножаться, нетерпеливо просясь наружу. Хочется узнать многое: чем Адиль занимался эти семь лет; что привело его в покер; действительно ли он жил все это время в Новосибирске и что сталось с их старой квартирой. Дом, где он и его мать жили раньше, был довольно старым, но все равно куда лучше, чем эта пропахшая мочой пятиэтажка с комнатами-коробками.