Култи (ЛП)

— Я даже не подумала о том, как они сюда попали. Я такая идиотка. Прости, что не поблагодарила тебя за это.
Он не ответил.
Я вцепилась в руль и всю дорогу молчала.
Меня собирались продать.
Половина моих товарищей по команде считала меня дешевкой.
Идиот, сидевший рядом со мной, платил за билеты на самолет, чтобы люди приехали на мои занятия в детском лагере… на мои бесплатные занятия.
Я была немного в-л-ю-б-л-е-н-а в этого идиота, но, по правде, это было больше похоже на сильно. Мои детские чувства вернулись в полную силу, более реальные, чем когда-либо. К тому же, я знала себя, и я не имела склонности что-то недооценивать.
И он сказал, что уезжает в конце сезона.
Что, черт возьми, я делаю со своей жизнью? Все, над чем я работала, ради чего работала, внезапно, будто сама и отталкивала.
Что же мне теперь делать?
В ответ на это у меня защекотало в носу.
Мы подъехали к его дому и припарковались, но я все еще не могла заставить себя что-либо сказать. Мне хотелось плакать. Мне действительно хотелось плакать, и я чертовски не хотела делать это на его глазах.
Я опустила взгляд и последовала за Немцем к его двери, где нас уже ждал Франц. Едва мы вошли внутрь, как я почувствовала, что мое горло захватил удушливый кашель. Я знала, что мне нужно скрыться от них.
— А где у тебя ванная? — спросила я голосом, который даже мне показался странным.
— Вверх по лестнице, первая дверь, — ответил он, его голос звучал достаточно далеко, и я поняла, что он не стоит рядом со мной.
— Я сейчас вернусь, — солгала я, уже таща свою задницу вверх по лестнице, отчаянно пытаясь сбежать.
Мне дважды пришлось сжать свой текущий нос, пока я добралась до цели. Я даже не потрудилась включить свет, прежде чем плюхнулась на край фарфоровой ванны, которую могла бы оценить, если бы моя жизнь не разваливалась прямо сейчас.
Меня продали, потому что я кое с кем дружила. У меня перехватило горло, и я икнула. Не плачь, не плачь, не плачь. Не смей, Сал. Не смей, блядь.
Мне удалось продержаться тридцать секунд, прежде чем очередная икота всколыхнула верхнюю часть моего тела. За ней последовала еще одна, а затем другая. К пятой я сгорбилась и прижала ладони к глазам. Я почти никогда не плакала. Когда была расстроена, я занималась разными делами, чтобы отвлечься от того, что меня беспокоило. Мама как-то сказала мне, что в жизни есть очень мало вещей, из-за которых стоит плакать.
Сидя на краю ванны, я действительно пыталась убедить себя, что продажа — это еще не конец света. Я пыталась убедить себя, что не должна принимать это близко к сердцу. Это просто бизнес, и иногда с игроками такое случалось.
От этого я заплакала еще сильнее.
Я была идиоткой. Тупой гребаной идиоткой.
Когда я думала о том, как Култи взыскивает долги, чтобы заставить игроков прийти в мой лагерь или покупает детскую обувь, или как он обнял меня, это только ухудшало ситуацию. Я плакала, как ребенок, большой молчаливый ребенок, который не хотел, чтобы кто-нибудь услышал его.
— Schnecke, ты... — голос Култи резко оборвался.
Вспоминая, я поняла, что не слышала, как он вошел, потому что он не постучал. Он просто ворвался, сунув свою большую голову в ванную, будто не было никакого шанса, что я могла сидеть на унитазе и делать что-то, что он не хотел бы увидеть. Я была застигнута врасплох и не смогла приглушить следующий всхлип или попытаться скрыть его.
Я не заметила ужаса на лице Култи, когда он вошел и закрыл за собой дверь. Я не видела, как он опустился на колени или положил свои руки на мои, опустив голову так, что его лоб прижался к моему.
— Schnecke, — сказал он самым нежным, самым ласковым тоном, который я когда-либо слышала. — В чем дело?
— Ни в чем, — с трудом выдавила я. Меня трясло, а верхнюю часть тела сотрясали беззвучные всхлипывания.
— Прекрати врать и скажи мне, почему ты плачешь, — приказал он, подавшись вперед и погладив меня по спине своей большой рукой.
— Я не плачу.
— Ты самая худшая врушка, которую я когда-либо встречал. — Он потянулся, чтобы погладить меня по плечу. — Почему ты расстроена?
 
Каждый раз, когда он спрашивал у меня что-то, я каким-то образом умудрялась плакать еще сильнее. Мое тело сотрясалось еще сильнее, я издала настоящий возглас:
— Это глупо.
— Это более чем вероятно, но все равно скажи мне, — мягко произнес он.
Я не могла отдышаться.
— Они... собираются... продать... меня, — прорычала я, будучи охренительно униженной.
Немец не прекратил гладить меня по плечу успокаивающими кругами.
— Кто тебе сказал?
— Франц, — сказала я, но на самом деле это звучало скорее как «Франц-а-а-ах».
Что-то быстрое и злобно звучащее по-немецки вырвалось из его рта, будто он выплюнул самое страшное проклятие.
— Он ведь не обманывает меня, правда? — спросила я у воротника его футболки. Култи вздохнул мне в макушку.
— Нет. Он бы ничего не сказал, если бы не был уверен, — подтвердил он.
Мое сердце и моя голова прекрасно понимали, что знаки уже были.
— Гарднер предупреждал меня, но я не послушала, — сказала я. — Это так глупо. Извини. Я знаю, что это не конец света, и это так стыдно, но я не могу перестать плакать.
Здоровенный немец, в которого я была влюблена с детства, обнял меня. И он шикнул на меня. Буквально сказал:
—Тс-с-с. — Потом прижал меня чуть ближе и сказал мне на ухо: — Перестань плакать.
— Я не могу, — заскулила я, наверное, впервые за последние десять лет.
— Можешь и перестанешь, — нежно сказал он. — Не могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь.
Конечно, он не мог. Его никогда не продавали против его воли, а если и продавали, то только ради лучшей позиции и больших денег. Для меня это было все равно, что быть брошенной. Использованной. Выброшенной.
— ...но ты лучше этого. Через два года ты будешь благодарить их за то, что они были такими тупицами…
Его ободряющая речь не помогала.
— Я отдала им лучшие годы своей жизни, — возможно, я причитала, но надеялась, что нет.
— Нет. Ты еще даже не достигла пика своей карьеры.
Я была безутешна. Рейнер Култи говорил мне, что мои лучшие годы только впереди, но от этого я не чувствовала себя лучше.
— Тако. Остановись. Прекрати немедленно, — потребовал он серьезным тоном.
Я не могла. Я могла лишь думать о том, что Хьюстон — это то место, где я хотела быть. Это место, которое я сделала своим домом. Если бы они сначала спросили меня, не хочу ли я играть где-нибудь еще, это было бы одно, но эти тайные сделки проводились с теми игроками, от которых пытались избавиться так, чтобы они не впали в ярость.
Из моего носа текли сопли, и это заставило Немца раздраженно фыркнуть и крепче обхватить меня руками, словно он стал моим щитом от всего мира.
— Я знаю, что это моя вина, и, клянусь, я все исправлю, — пробормотал он с тем сильным акцентом, в который мне хотелось завернуться.
— Это не твоя вина, — сказала я приглушенно, прежде чем передумать. — Я нисколько об этом не жалею. Это их вина, что они такие тупые. Я всегда делала все, что они от меня хотели. Я командный игрок. Я неплохо играю. Рано прихожу на тренировку и задерживаюсь допоздна, и вот как они мне отплатили? Пытаясь отправить меня в гребаный Нью-Йорк? Где я, вероятно, никогда больше не смогу играть?
Я села, нисколько не заботясь о том, что наверняка выглядела как один гигантский беспорядок, шмыгнула носом и посмотрела на своего друга. Я чувствовала на своих плечах тяжесть сотен галактик, чувствовала, что мои мечты вот-вот ускользнут. Я понимала, что слишком драматизирую, но вот это все было уже чересчур.
 
— Что же мне теперь делать? — спросила я, будто у него были на всё ответы.
Култи снова погладил мои колени. Это красивое лицо, которое изящно постарело, было серьезным, но он смотрел мне прямо в глаза, когда говорил.
— Ты будешь продолжать играть. Обещаю тебе, Сал. Я никогда не поставлю под угрозу твою карьеру.