Аксиомы, леммы, теоремы. Стихотворения, баллады, переводы

 Предстает в изображенье
 Жалкой куклой из соломы,
 Милосердно отдается
 Палачу — таков закон...»
 ...В беззаботном Амстердаме, на другом краю Европы
 Мануэлю Пименталю улыбается фортуна.
  
 Он купец, судовладелец, перед ним — прямые тропы.
 У причала ждет приказа белопарусная шхуна.
 Исаака бен-Жакара в Мануэле разодетом
 Узнает купец Альфонсу за столом, в пикет играя.
 «Исаак, ведь в Лиссабоне вас казнили прошлым летом!»
 «Дон Альфонсо, я там не был. Козырь ваш, игра вторая!»
 «...Бен-Жакар, судовладелец,
 Иудействующий грешник,
 От суда бежавший грешник,
 То ль в Париж, то ль в Амстердам.
 Предстает в изображенье
 Жалкой куклой из соломы,
 Милосердно отдается
 Палачу — сей ветхий хлам...»
 Возвращается под утро, как всегда, в игре — удача,
 В кошельке звенят монеты, ум его — острее бритвы.
 Он ложится спать веселым, но во сне едва не плачет:
 Исааку снятся куклы, и подмостки, и молитвы.
 На подмостках куклы стонут, их вот-вот поглотит пламя,
 На него ж глядит сурово инквизитор на балконе...
 ...Спят купцы и мореходы ранним утром в Амстердаме,
 И кому какое дело — что случилось в Лиссабоне.
 После встречи с приезжим португальским купцом Альфонсу ду Пиррешу, после странного известия о «казни в изображении», Исаака бен-Жакара не оставляли тяжелые предчувствия.
 Ему казалось, что кто-то следит за ним, что какой-то невидимый соглядатай всё чаще и чаще ходит за ним по пятам…
 Но странно — ведь что такое казнь в изображении? Как сказал этот самый дон Альфонсу:
 «...Казнь была в изображенье
 Просто кукла из соломы,
 В колпаке и балахоне,
 Любо-дорого смотреть!
 Там сожгли двенадцать кукол,
 Вместо тех, что убежали
 Или попросту успели
 Так удачно умереть...»
 Что за беда — сожгли мешок соломы?! Отчего же так тяжело об этом думать, Исаак? Отчего же стонешь ты по ночам, кого ты видишь в тяжких, выморочных снах? Что за видения, что за призраки мучают тебя — с тех самых пор?
 Чертова серенада 
 Ни веселья, ни печали,
 Темнота ли, теснота?
 То ли черти укачали,
 То ли просто — суета?
 То ли тени, то ли лица —
 Ни запомнить, ни забыть!
 То деревня, то столица —
 Как такое может быть?!
 Было, не было, не будет,
 Пронесет — не занесет.
 Черт согреет, черт остудит,
 Погремушкой потрясет.
 Осторожными шагами,
 Искривив усмешкой рот,
 Он последует за вами —
 От ворот за поворот.
 И слюнявит пастью клейкой
 В небе звездочку жираф.
 И скользнет по краю змейкой
 То ли саван, то ли шарф.
 Что там карты напророчат?
 Склеп холодный, старый дом?
 Черт резвится и хохочет,
 Бродят призраки кругом.
 И вот, наконец, его дурные предчувствия словно бы получили подтверждение. Появился однажды в Амстердаме странный незнакомец. Он пришел в трактир «Четыре друга», в котором каждый вечер Мануэль Пименталь, с картами в руках, испытывал удачу. Незнакомец с тусклым взглядом молча сел за его стол, и Мануэль проиграл ему всё, чем владел: шхуну, дом, шпагу, даже старый пистолет, с которым никогда не расставался. Остался у него лишь стертый медный пятак — талисман, приносивший удачу.
 «Я приду за выигрышем ночью», — глухим голосом сказал незнакомец перед тем, как оставить трактир.
 На просьбу Мануэля дать отыграться, он повторил: «Ночью, — и добавил: — Если тебе есть, что ставить».
 Последняя ночь 
 Часы отбили полночь в уголке.
 Двенадцатым ударом — тень угрозы.
 Молчание стекает по руке
 И обретает очертанья розы...
 И холодно за праздничным столом.
 Воздав сполна возвышенному слогу,
 Прочтя молитву и пропев псалом,
 Покинешь ты привычную берлогу.
 А переход от света к темноте
 Ты нынче ночью чувствуешь острее,
 И приближаясь к роковой черте,
 Ты сам себе покажешься мудрее.
 Обострены и зрение, и слух.
 И маски пожелтевшей не снимая,
 Ты ждешь, пока не прокричит петух,
 Но не померкнет змейка золотая...
 Вот он — большой дом Исаака бен-Жакара Пименталя.
 Уже проигранный, но еще не отданный.
 Вот закладная на шхуну — уже проигранную, но еще не отданную.
  
 Вот золото — уже проигранное, но еще не отданное.
 Вот шпага с серебряным эфесом — память о покойном короле Генрихе.