Развод. Ты разрушил нас (СИ)

Я пытаюсь докопаться до правды, но делаю это пластиковой детской лопаткой, поэтому мои метания бессмысленны. Ответ я знаю. Он еще не прозвучал, но уже известен мне.
— У меня был секс с другим до этого.
Оттягиваю ворот рубашки, потому что становится невозможно дышать.
— Ты спала с другим, еще когда мы не были разведены? — спрашиваю сипло.
Один короткий кивок.
Так вот ты какое… отчаяние. Я и не знал, насколько ты, оказывается, невыносимое.
  
— С кем? — выпаливаю со злостью.
Впервые в жизни я чувствую, что готов ее ударить. Готов убить, разорвать на части ее душу. Интересно, она чувствовала то же самое, когда видела меня с Диной? Или это было хуже?
Может быть и правда хуже?
Закрываю глаза и стараюсь дышать. Мне сложно это делать, потому что в груди беспощадно болит. Поднимаю руку и кладу на нее, тру.
— С кем?! — выкрикиваю.
Ксюша отшатывается от меня и тут же закрывает живот руками.
Я ненавижу себя.
Я ненавижу ее.
Я ненавижу его.
Я ненавижу весь этот сраный мир, который только и делает, что уничтожает, отбирает, играет. Я просто больше не вывезу.
— С ним, — Ксюша смотрит на меня с мольбой, боится, что я причиню ей боль. — С тем мужчиной из ресторана.
— С Амаевым? — она округляет глаза. Да, прикинь, я знаю того, с кем ты была на свидании. Удивлена, блять?!
Кивает.
— Так получилось, Кирилл. Я не знаю, кто отец ребенка, — сильнее обхватывает себя за живот. — Пожалуйста, Кир, не причиняй мне боль. Я знаю, что виновата перед тобой, но ребенок, даже если он не твой, тут ни при чем!
Падает на стул, кладет руки на стол и роняет на них голову, рыдает.
Она боится, что я ударю ее? Я очень хочу это сделать, честно. Придушить ее, а потом себя. Чтобы больше не выносить все это. Чтобы не знать ее, забыть, стереть из памяти эту сраную любовь, которая должна приносить счастье, но приносит лишь боль.
— Перестань плакать, Ксюша, — я не знаю, откуда берется твердость в моем голосе. — Тебе нельзя.
Заканчиваю уже мягче.
Разворачиваюсь и ухожу.
  
Глава 28
 
Ксюша
В юности, еще до встречи с Кириллом, я представляла свою жизнь достаточно стандартной.
Небольшой домик, двое детишек, собака и кошка. Аккуратная грядка, парочка клумб. Беседка и мангал. Летом бассейн. Зимой лыжи.
При своей, в общем-то, сложной, с общественной точки зрения, жизни я хотела, по сути, невозможного.
Мой отец — один из самых известных людей страны. Человек с родовой фамилией, богатейший бизнесмен, меценат. Его дочь никак не может жить в деревне и сажать огурцы.
Как бы ей этого ни хотелось.
Меня воспитывали в строгости, даже, я бы сказала, в строгости, граничащей с ненавистью. Солдат муштруют, заставляют чеканить шаг день за днем, подавляют волю, лишают собственного мнения, оставляя его за старшими по званию.
То же самое было и со мной.
Нет, меня никто не отправлял маршировать или драить туалеты. Однако после того, как мне исполнилось десять и в нашем доме появилась Светлана, которая тут же взялась воспитывать меня в лучшем духе страшных сказок, моя жизнь кардинально изменилась.
В моем детстве не было радости и веселья — это считалось неуместным. Гувернантки, уроки игры на рояле, балет, языки. Черт, как будто мы в восемнадцатом веке и статусность девушки оценивается лишь по ее навыкам и фамилии.
В эпоху развивающегося феминизма и отстаивания женщинами своих прав и свобод я, вместо того, чтобы, как нормальный ребенок, объедаться сладким и приходить домой в грязных колготках, читала Куприна и Достоевского.
При всем этом моей мечтой неизменно оставалось одно и то же. Новая жизнь, в которой мои дети будут носиться по огороду с голыми жопками и сгоревшими на солнце носами.
К черту эти ваши лимитированные коллекции брендовой одежды, тачки, что стоят дороже самолета, эксклюзивные марсианские розовые брюлики, светские рауты, на которых люди порой ведут себя хуже, чем в самых низкосортных ночных клубах.
Дайте мне мужа, детей и десять соток. Большего мне и не надо для счастья.
Парадоксально, как быстро человек забывает о своих фантазиях, когда запрещает себе мечтать.
После моего диагноза — эндометриоз, который снижал шансы на беременность в разы, сводя их практически к нулю, после потери ребенка я вычеркнула из памяти эти картинку.
Как будто я не заслужила ее.
Смысл в этой мечте, если она неосуществима? Не будет хохочущих детей и грядки с огурцами.
Я сократила свои планы на жизнь на девяносто процентов, урезав их до необходимого минимума. Еда, сон, секс, работа. Получала ли я от этого удовольствие в последние годы?
Нет.
Это как будто ты приходишь в кинотеатр на самый долгожданный фильм, а вместо этого тебе включают трейлер к другому фильму. Один за одним. Один за одним. И вот ты сидишь и ждешь, когда же начнется то самое кино. А оно все не начинается, тебе вместо этого продолжают показывать сцены из какой-то другой жизни, которая тебе неинтересна.
Я застряла в этом состоянии. Все ждала чего-то. Когда же, наконец, пойдут титры и мне начнут рассказывать историю.
Вместо этого в зале включили свет и выгнали меня из кинотеатра.
Но вот что получается: ты уходишь из кинотеатра, забываешь о том, что хотел что-то посмотреть, идешь на работу, по магазинам, едешь сдавать декларацию в налоговую.
И тут на всех экранах города начинают показывать долгожданный фильм. Только тебя несет трамвай, и ты не успеваешь уловить суть, не слышишь диалогов.
Я запретила себе хотеть детей. Лишила себя этой фантазии добровольно. Отказалась от этой затеи, нарисовала себе жизнь, которая именуется новомодно — чайлдфри.
Я заготовила ответы на вопросы:
— Почему у вас нет детей?
— О, я просто чайлдфри.
— Не можете иметь, да?
— Нет, просто не вижу себя в роли матери.
Все это с широкой улыбкой на лице, так, чтобы собеседник не понял, что у меня внутри идет трещина по стенам и сыплется штукатурка.
Жизнь все решила расставить по своим местам, указав мне на мое, даже не спросив при этом моего мнения.
Люблю ли я этого ребенка? Мне кажется, нет.
Хочу ли я этого ребенка? Мне кажется, нет.
Готова ли я отказаться от него? Ни за что на свете!
Когда за Кириллом закрылась дверь, я перестала плакать.
Он сказал: нельзя.
И я, послушав его, прекратила. Но это не значит, что я поднялась и ушла, ну я не знаю… смотреть телевизор? Принимать аромаванну? Делать себе ужин?
Я тупо сидела и смотрела в одну точку, пытаясь вспомнить, какой фильм хотела посмотреть. Пыталась возродить в памяти ту самую мечту с огурцами и петуньями.
Картинка в памяти появилась, но была уже иной. Я так и не разглядела очертаний, они были скрыты туманом. Но я знала одно: там мне было хорошо.
Сможет ли Кирилл простить меня? И надо ли просить у него прощения? Примет ли он мое оправдание, что я была пьяная в доску? Поймет ли, что я не хотела секса с другим? Надо ли говорить Иману? Что он скажет на все это? И самое главное: кто отец этого ребенка?
Кто мне даст ответ хоть на один вопрос?
Ванна, телевизор, ужин. Вариантов много. Но я беру в руки телефон и набираю сообщение:
«Иман, мне нужно поговорить с тобой. Лично».
Я не знаю, что делаю. Спросить не у кого. Но одно я знаю точно: это треугольник. В котором все углы должны иметь равную осведомленность.
«С удовольствием. Я пришлю тебе время и место».
Да. Все правильно, Ксюша. Ты все делаешь правильно.
Какого черта тогда так больно?
  
Глава 29
 
Ксюша
Ничто не предвещало беды, но в мою дверь позвонили.
Я как раз собиралась на работу и, честно говоря, опаздывала.
Вообще с этой беременностью я стала ужасно медлительной и сонной. Я быстро устаю и постоянно ищу, куда можно приложить голову.