Разрушенные клятвы (ЛП)

— Ты… кого-то ждешь? — спрашиваю я сдавленно.
— Нет, — он пожимает плечами. — Просто решил поужинать с женой.
Я непроизвольно улыбаюсь, сжимая в руке овощечистку. Когда он вот так называет меня женой… что-то внутри меня сжимается.
— А где Мелисса? — спрашиваю я, имея в виду нашу домработницу. Она всегда ускользает из виду, и я почти не успела с ней пообщаться. Но при этом в доме всегда царит порядок, и ужин всегда ждет меня, какой бы поздний час я ни вернулась.
  
— Я дал ей выходной.
Я молча наблюдаю, как он снимает пиджак и кладет его на высокий барный стул, затем стягивает галстук. Вскоре следуют запонки, а затем он закатывает рукава, обнажая предплечья.
— Нравится, то что видишь? — его голос звучит хрипло.
Я резко поднимаю глаза, ощущая, как дыхание сбивается.
— Что? — тупо спрашиваю я.
Зейн ухмыляется, его взгляд лениво скользит по моему лицу, задерживаясь на губах, прежде чем он снова отворачивается к плите. Я выдыхаю, опираясь на столешницу, но сердце по-прежнему бешено колотится.
Кухня всегда была опасным местом для нас. Он все так же чертовски хорош в этом костюме, с широкой спиной, скрытой под рубашкой. Я тяжело вздыхаю, задерживая взгляд на том, как сидят на нем эти брюки, и в груди болезненно сжимается сожаление. Хотела бы я… Хотела бы снова подойти к нему, провести ладонью по его спине, как раньше. Но той легкости между нами больше нет. Секс — это не близость. Это лишь ее призрачное подобие, которое лишь сильнее напоминает о том, что мы потеряли.
Зейн тянется за чем-то в верхний шкаф, и я невольно вспоминаю, как он всегда оказывался позади меня, когда я пыталась достать что-то с верхней полки. Я тогда носила только его футболки, зная, как ему это нравилось, и специально вставала на цыпочки, позволяя им задираться вверх. Он всегда хватал меня за талию, прижимался сзади… И ужин в такие моменты всегда оставался забытым.
Я судорожно втягиваю воздух, оглядываясь по сторонам. Его новая кухня. Она не похожа на ту, что была раньше. А он… Делал ли он все это с кем-то еще? Он любил свою старую кухню. Отказывался что-то в ней менять. Даже не позволял мне переставлять вещи в шкафах. Так для кого он все изменил? Я прикусываю губу, и на смену воспоминаниям приходят болезненные образы — мысли о том, что все, что когда-то было только нашим, теперь принадлежит кому-то другому.
Я не успеваю осознать, как уже оказываюсь рядом. Зейн поднимает голову, как раз в тот момент, когда я хватаю его за руку и поднимаюсь на носочки. В его взгляде что-то вспыхивает, когда мои пальцы зарываются в его волосы.
А в следующую секунду я тяну его вниз, к себе, к своим губам. Это нерешительный поцелуй, наполненный сдержанными эмоциями, полупризнанием в том, что я не знаю, что делаю и зачем.
Зейн замирает, и я уже собираюсь отстраниться, когда в животе расползается тяжелое, липкое чувство стыда и отторжения. Но в следующий миг он хватает меня за волосы, наклоняя голову под другим углом, и целует глубже, настойчивее. Я стону в его губы, а он хватает меня за талию — то самое движение, которое он повторял тысячу раз.
Мои ноги сами обвивают его бедра, и он с легкостью подхватывает меня, разворачивая и усаживая на холодную поверхность столешницы. Я извиваюсь, ощущая, как его руки обхватывают мое лицо.
Когда он наконец отстраняется, я тяжело дышу, чувствуя себя до смешного уязвимой под его взглядом. В груди колотится сердце. В этот раз все иначе. Нет злости. Нет причин оправдать то, что только что произошло.
Я молча притягиваю его обратно, и он не сопротивляется, снова накрывая мои губы поцелуем. Теперь он целует меня медленнее, вдумчивее.
Между нами что-то меняется. Все началось еще в доме моих родителей, когда я впервые увидела его татуировку и почувствовала, как сердце дрогнуло. А потом, когда он обнимал меня, пока я рыдала из-за всего, что потеряла… Он утешал меня, а не наказывал. Тогда я поняла — между нами уже никогда не будет, как прежде.
Я провожу ладонью по его груди, и он резко втягивает воздух, когда я принимаюсь расстегивать его рубашку. Ткань спадает с его плеч, а он в ответ одним плавным движением стягивает мою блузку.
Его взгляд темнеет, когда он замечает мой бирюзовый лифчик. Он прикусывает губу, и я машинально сильнее сжимаю ноги вокруг его талии. Я тянусь к его татуировке, осторожно касаясь ее кончиками пальцев, будто боюсь разрушить этот момент. Зейн зарывается рукой в мои волосы и тяжело выдыхает. В его взгляде слишком много эмоций, почти столько же, сколько в моем. Моя рука дрожит, когда я касаюсь его лица. Он здесь. Совсем рядом. Но я скучаю по нему больше, чем могу выразить.
Зейн опускает лоб к моему, шумно вдыхает, прежде чем снова наклониться и поцеловать меня — мягко, с нежностью, которую я почти забыла. Его пальцы скользят под мою юбку, и я расстегиваю его ремень, не сводя взгляда с его живота, который напрягается, когда моя рука скользит в его брюки.
— Черт, Неземная… — глухо выдыхает он в мои губы, и у меня замирает сердце. Он так редко называет меня этим именем. Осознает ли он, как я жадно ловлю каждое такое мгновение?
Его пальцы находят мои трусики, и я жадно целую его, когда он отводит ткань в сторону и проникает в меня.
— Еще, — стону я.
Зейн усмехается, на секунду зажимая мою нижнюю губу зубами, прежде чем отпустить.
— Чего ты хочешь, детка?
— Тебя, — отвечаю я сразу, затаив дыхание.
Понимает ли он, что я прошу не только его тело? Он отстраняется ровно настолько, чтобы взять себя в руку и прижаться ко мне.
— Я уже твой, — шепчет он, обещая ложь.
Его взгляд впивается в мой, пока он медленно, мучительно проникает внутрь.
— Ты всегда будешь владеть частью меня, Селеста, нравится мне это или нет.
Глава 70
Селеста
— Что ты делаешь? — Зейн появляется внезапно, и я резко оборачиваюсь, едва не подпрыгнув.
Мои глаза расширяются от удивления, когда я осознаю, что он дома.
— Ты ходишь по коридору уже десять минут, Селеста.
Я смотрю на него пустым взглядом. Он все чаще возвращается раньше обычного. С тех пор как мы чуть не сожгли тот ужин, который готовили вместе, он больше не садился за стол со мной, но и полностью избегать меня тоже перестал. Теперь он появляется в дверях, когда я заканчиваю ужинать, и мы обмениваемся парой дежурных фраз о предстоящей конференции, прежде чем он уходит в свой кабинет.
А последние три дня он даже приходит в спальню раньше, чем я засыпаю, шепчет мне спокойной ночи и отворачивается, оставляя меня смотреть на его широкую спину. И все, чего мне хочется в этот момент, — это прижаться к ней щекой и обнять его крепко-крепко.
— Я… эм… Твоя бабушка попросила меня помочь в благотворительной столовой, которую она устраивает в наших отелях, — слова срываются с языка в спешке, как только я осознаю, что просто стою и молча пялюсь на него.
На его лице появляется понимание.
— Там будут Сиерра и Рейвен, — тихо произносит он, кивая.
Я опускаю взгляд, гадая, помнит ли он, что именно этот благотворительное мероприятие они выбрали, чтобы помочь мне завоевать расположение бабушки Анны. Сейчас ирония в том, что если я туда приду, именно они не захотят видеть меня там.
Зейн подходит ко мне, аккуратно убирая прядь волос мне за ухо.
— Поехали. Я тебя отвезу. В каком отеле оно в этот раз?
Я удивленно поднимаю на него глаза.
— The Lacara.
Он кивает и обхватывает мою талию, ведя меня к выходу. Он делает это все чаще, прикасается ко мне, когда нас никто не видит. Больше не для публики, а просто так.
Зейн открывает передо мной пассажирскую дверь и замирает, ловя мой взгляд. Сердце пропускает удар. Понимает ли он, что снова начал делать это?
  
Держаться за ту боль и ненависть, с которыми я вошла в этот брак, становится все сложнее. Я никогда не смогу забыть — не до конца, но все чаще ловлю себя на том, что хочу. Вина отступает, уступая место жажде счастья — тому, которое я когда-то знала только с ним.