Шайтан Иван 6 (СИ)
В кабинете словно вымерли. Даже перо секретаря замерло над бумагой. Велибин, с видимым усилием проглотив ком ярости, продолжил, сбросив сладковатые нотки:
— Нет, полковник. Хочу спросить: ты скупал огнестрельное оружие? Не отрицай — этим лишь усугубишь вину. Зачем?
Я выдержал паузу, давая возможность каждому слову быть услышанным.
— Во-первых, — начал я мерно, — Да. Я скупал оружие. Подтверждаю. — Пауза. — Во-вторых… — голос мой стал холодным, как лёд, — прошу вас не тыкать. Не припоминаю, чтобы мы с вами пили на брудершафт… или делили одну жрицу любви. — Пауза длиннее, тяжелее. — В-третьих… — я сделал шаг вперед, и мой взгляд впился в него, жесткий, не отводящийся, — обращайтесь ко мне, ваше сиятельство. И никак иначе. Лишь после того, как государь император именным высочайшим указом лишит меня титула и достоинства, — каждое слово отчеканивалось, — вам будет позволено обращаться на «ты». Я изложил достаточно доступно, ваше превосходительство?
Я стоял, не мигая, упираясь взглядом в Велибина. В том взгляде читалось все: спокойное равнодушие, презрение — крошечное, но острое, как игла. В кабинете воцарилась не просто тишина — мертвая тишина. Казалось, даже воздух перестал двигаться. Велибин замер, его лицо было пунцовым, а в глазах бушевала бешеная ярость, смешанная с шоком.
— Да… ты! Да… я! — Велибин буквально захлебывался от бешенства, слюна брызгала из уголков рта. — На каторгу пойдешь, сволочь продажная! Да я сгною тебя! Разотру в порошок! В пыль! — Он орал еще с минуту, выкрикивая отборные ругательства и невнятные проклятия, лицо перекошено, жилы на шее надулись. Вскочив из-за стола, что есть мочи грохнул кулаком по столешнице — чернильница подпрыгнула, забрызгав бумаги. Наконец, свалившись обратно в кресло, он тяжело задышал, как загнанный бык, вытирая платком пот со лба и трясущимися руками поправляя ворот вицмундира, ставшего неожиданно тесным.
Когда хриплый голос зазвучал снова, в нем уже не было прежней истерики, лишь холодная, смертельная усталость и ненависть:
— Следствие… располагает неопровержимыми доказательствами… — он делал паузы, чтобы перевести дух, — … что вы сбывали оружие… врагам Империи. Тому самому… Хайбуле. — Велибин поднял на графа мутный, полный ненависти взгляд. — На основании совокупности представленных доказательств… ваша вина… в государственной измене… и содействии врагам Империи… считается… доказанной.
Он выпрямился, пытаясь вернуть себе тень достоинства, голос набрал металлическую твердость:
— Вы… подлежите немедленному взятию под стражу… и препровождению в Петербург… для окончательного рассмотрения вашего дела… Главным Военным Судом. — Велибин с силой ударил по столу ладонью, уже не кулаком, словно ставя точку: — Взять его! Определить в камеру строгого содержания! Без права какого-либо сношения!
— Ваше превосходительство, вы не можете арестовать меня. — голос мой был твёрдым и подчёркнуто почтительным. — Мой арест, помешает исполнению дела государственной важности.
— Вы сомневаетесь в моих полномочиях, полковник? — Велибин на удивление спокойно отреагировал на мои слова.
— Я повторяю, ваше превосходительство, дело государственной важности, вы сознательно пытаетесь препятствовать в его исполнении. — Вложил в слова всю тяжесть последствий.
Мои доводы разбились о каменное спокойствие Велибина. Он даже бровью не повёл.
— Поручик, выполняйте приказ!
— Поручик погодите. — я подошёл вплотную к столу и, достав свой именной жетон, положил на стол.
Велибин с минуту смотрел на мой жетон, как на ядовитую змею. Хотел взять его в руки, но я не позволил. Продемонстрировал его перед самым носом, позволив рассмотреть все подробности.
— Надеюсь у вас нет больше вопросов ко мне? — вложил в слова всю силу своего статуса.
Я положил жетон в карман и щёлкнул каблуками.
— Честь имею. — развернулся и пошёл к выходу, в полной тишине, чувствуя, как в моей спине взгляд Велибина пытается прожечь дырку. Броня моего жетона надёжно охраняла меня. По крайней мере сейчас.
Выйдя из здания сразу наткнулся на Лукьянова, нервно курившего у входа.
— Пётр Алексеевич, как всё прошло? — кинулся он в тревожным ожиданием.
— Всё прошло в рабочем порядке, с минимальными потерями. — устало улыбнулся я, чувствуя как перенервничал.
— С вас сняли обвинение?
— Пока трудно судить, уверен продолжение последует, но это не важно. Главное довести начатое дело до конца.
После обеда в гостинице с Лукьяновым я уединился в номере. Мысли крутились вокруг одного: как уговорить Хайбулу подписать мирный договор хотя бы на три года с генерал-лейтенантом Мазуровым, начальником Кавказской линии. Мазуров был минимальным чином, имевшим право заключать подобные соглашения — пусть и с последующей ратификацией командиром Кавказского корпуса, генералом Геллером. Этот договор был краеугольным камнем всей моей миссии. С него и следовало начинать.
Вечером, в моем номере, за чашками чая, мы с Лукьяновым обсуждали отряд ротмистра Малышева и туманные перспективы ССО. В дверь вошел Куликов. Молча поздоровался, сам налил себе чаю и устроился в кресле, погрузившись в тягостное молчание.
— Жан Иванович, — не выдержал наконец Лукьянов, — может, просветите нас насчет дальнейшей судьбы Петра Алексеевича?
Куликов поднял на него взгляд, но промолчал, сделав глоток. Тишина повисла плотной завесой. Затем его глаза уперлись в меня.
— Пётр Алексеевич, а почему не предъявили свой жетон сразу?
— Какой жетон? — Полковник Лукьянов насторожился, его чашка замерла на полпути ко рту.
— Серебряный. Именной. В золотом окаймлении, — Куликов произнес это ровно, как констатацию факта, но каждый слог вибрировал невысказанным смыслом.
— Вы шутите, Жан Иванович? — Лукьянов не скрывал изумления.
— Нисколько, Лев Юрьевич. — Куликов не отводил взгляда от меня. — Пётр Алексеевич, покажите свой жетон.
Я молча достал тяжелый металлический прямоугольник из кармана и протянул Лукьянову. Тот взял его с невольным почтением, развернул, вгляделся. Его брови поползли вверх.
— Да уж… — хмыкнул он, возвращая жетон. — Даже не предполагал, что у вас такой… весомый аргумент имеется.
— Так почему? — Куликов повторил вопрос, словно добиваясь полной ясности.
Я глубоко вздохнул, вкладывая в этот жест всю горечь ситуации.
— Это был последний аргумент, Жан Иванович. Козырной туз, который пришлось открыть. Велибин намеренно отправил меня в городскую тюрьму — унизить, сломить. Во-вторых, — я посмотрел на обоих, — мне нужно было понять, кто копает под меня и в чем именно обвинят. Теперь я знаю. Велибин — всего лишь инструмент. Заточённый под руку топор. А рубит трио: полковник Кудасов, статский советник Анукин и… вершина их пирамиды — обер-интендант Смолин. Одно неясно: где я им дорожку перешёл?
— Вполне логично, Пётр Алексеевич, — кивнул Куликов. Его лицо было непроницаемо. — Дорогу вы им перешли своей несговорчивостью насчёт фонда. По документам, — он сделал ударение на слове, — вам выдали сорок тысяч золотом и серебром из сорока пяти, выделенных. Документы есть. Заверяю вас, — его голос стал ледяным, — оформлены безупречно. Все подписи на месте.
Меня будто окатило ледяной водой.
— Вот так масштаб… — прошептал я. Схема предстала во всей своей мерзкой ясности. — Продумано блестяще. Кто усомнится в документах? Вор — враг трона и отечества. Доказывать ничего не нужно. Своровал нагло — вот и бумаги! А они? — Я с горечью продолжил размышления. — Они же не знали, что я «враг»! Просто выполняли приказ, оформляли выдачу… Простота подставы ошеломляла. И осознание грозившей участи — неминуемой расправы без суда. Только этот жетон сегодня встал щитом. Мои «доброжелатели» такого хода явно не ожидали.
— Вы напрасно довели Велибина до белого каления, — предостерег Куликов. — Он злопамятен как никто. Сегодняшнего унижения не простит никогда. Документы по вашему «делу» уже летят в Петербург, в Главный военный суд. Вам придется явиться туда на разбирательство в высшей инстанции. Анукин и Кудасов будут стоять насмерть — признать, что документы поддельные, для них смерти подобно. А обер-интендант Смолин… — Куликов сделал многозначительную паузу, — он, разумеется, в стороне. Чист, как слеза младенца. Его причастность, — он горько усмехнулся, — еще нужно доказать. Приказ, Велибина, о вашем непременном прибытии в столицу ждите со дня на день.