Вольный стрелок

Резюмирую:
«Красивая, образованная, воспитанная и одинокая девушка не могла в наше время остаться невостребованной алчными силами, поднявшимися на мутных волнах всеобщей демократизации и криминализации страны. Обществу потребовались в огромном количестве (для т.н. офисов, шоу-бизнеса и др. форм обслуживания новых хозяев жизни) юные длинноногие тела со знанием языков и хорошими манерами. Причем последнее качество требовалось проявлять в самом широком диапазоне: от умения вести беседы с клиентами за столом переговоров до удовлетворения любых их желаний в постели, на уровне евростандартов.
  
Правда, начиналась ее «карьера» более-менее пристойно: с должности секретаря-референта заманчивой совместной фирмы. Приличное жалованье в «зеленых», дотация на «представительские», прекрасно оборудованное рабочее место, необременительные обязанности. За исключением одной, традиционной во взаимоотношениях начальника и секретарши. Что с непосредственностью дворового кобеля глава фирмы дал понять Вите уже на третий день ее службы. И было бы странно, если бы он этого не сделал.
Отступать было некуда («Дашь? Не дашь? Выкатывайся!»), и эту обязанность пришлось исполнить прямо на рабочем месте в середине рабочего дня.
Постепенно к интимным обязанностям по отношению к шефу добавились аналогичные услуги клиентам и деловым партнерам фирмы. Что тоже происходило естественным путем, без излишних лирических эмоций и «китайских церемоний» со стороны заинтересованных лиц, по примитивной, однообразной схеме: расширенное совещание в офисе, а чаще всего – очередная презентация, которую Вита покидала в обществе нужного клиента по конкретному указанию шефа. Двухсменная, стало быть, работа: днем – в своей конторе, ночью – в чужой постели.
К слову сказать, все прежнее воспитание Виты нашло в этой области свое применение, в какой-то мере повысило ее статус. Особенно среди иностранцев, понимающих толк в том, что есть «руськи бабионки». Вита могла легко потрепаться на инглише и френче; могла хорошенько погонять иного коммерсанта на корте, мелькая белыми трусиками из-под белой юбочки; поплескаться с ним в бассейне – попробуй догони; могла по требованию веселого общества сплясать на столе (скажем так: босиком), ну а ее спортивная фигура в постели – тоже атрибут далеко не лишний в личной жизни бизнесмена. Особенно под занавес насыщенного делового дня. А то и в обеденный перерыв. Тоже не слабо.
Так она и трудилась. Меняла фирмы (в ту пору они выскакивали, как поганки после дождя, и так же мгновенно исчезали – какая незаконно обогатившись, какая законно развалившись), меняла непосредственных начальников и временных хозяев. И не было им числа, этим негодяям. (Да пройдут их дочери и сестры тем же путем, прости меня, Господи.)
Время было сложное. Новая экономика активно сплеталась со старым криминалом. Пошел процесс отмывания денег, накопления (награбления) первичного капитала. И многое число фирм, АО, ТОО, ООО, СП и пр. занималось совсем не той деятельностью, которая декларировалась в их учредительных документах.
Криминал выходил из подполья на легальное положение. Благо условия для этого были созданы идеальные.
Криминал устанавливал свои законы, свою мораль, свои принципы. Создал свой мир – мир, где торжествовали деньги и сила, невежество и подлость, ложь и страх. Где женщине было отведено вполне определенное место, конкретная биологическая роль.
В этом мире Вита существовала как в дурном сне, в кошмаре.
Страшно, омерзительно, но ведь пройдет, ведь что-то ее разбудит, и она вздохнет с облегчением: Боже, все это только снилось, все это навсегда позади и скоро забудется!
(Не все ли мы так же живем? Зажмурясь, уткнувшись в подушку: вот утро настанет – и вновь кругом светло и чисто. И все кошмары – позади.)
А в настоящих снах Вита все еще летала. Тяжело, задыхаясь от напряжения, но летала.
И только раз она приоткрыла глаза, освежила душу чистым вдохом – когда повстречала Мещерского. Он случайно, бездумно воспользовался ею среди своих трудов, но сделал это так нежно, ласково и бережно, будто давно, сильно и преданно любил ее.
И Вите вдруг показалось, что на свете есть нормальные люди, которые могут уважать женскую душу и не оскорблять женское тело.
Ее прекрасная улыбка (правда, это случилось позже), как сказочный цветок посреди зловонного болота, улыбка, которая никому доселе не предназначалась и не принадлежала, нашла своего подлинного хозяина – так же, как и собачья преданность Анчара…
…Все это очень мило, даже трогательно. Но Вита, так же как и Анчар, вряд ли имеет какое-то отношение к загадочному конверту. Разве что самое косвенное.
Об этом – подумать: реальным это отношение может быть только своим возможным влиянием на принятие Мещерским какого-то важного в этом смысле решения. Отношения с Витой могли толкнуть его, например, на яростную месть. Вы издевались над бедной девочкой, так и я вам устрою балет на сковородке. По-детски звучит? Возможно. Но кто знает, что сейчас творится в душе Мещерского?
Вот именно. Надо, надо об этом подумать. И не завтра, а сейчас. Я твердо знал, точнее, я был в этом уверен: Мещерский прекрасно помнит о конверте. И он ни за что не отдаст его Баксу. Даже если тот подвесит рядышком за волосы Серого и Анчара и раздует под их голыми пятками жаркие угли в каменном мангале.
Мы будем орать до вылупления глаз, а Мещерский будет упрямо хмуриться и качать головой, пожимать плечами. Ему будет жалко нас. Но он благословит нас на подвиг.
Во имя чего? Уж он-то знает. Но не скажет.
Однако у Серого такая профессия: узнавать то, что не хотят сказать добром…
Все, хватит, перерыв. Рекламная пауза. На вилле дураков.
Я вошел в гостиную, остолбенел в дверях. Моя нижняя челюсть не то чтобы отвисла, она прямо-таки сорвалась вниз, едва не пробив мне грудную клетку.
Гостиная сияла светом. Разным. Но больше всего от зажженных повсюду свечей – на стенах, на накрытом столе, на рояле, в потолочной люстре. И свечей не какого-то кислого стеарина, а «воска ярого», который прихотливо-задумчиво стекал горячими янтарными каплями, похожими на слезы тихой радости, теплых воспоминаний о давно минувшем.
Свечей было так много, свет их был так ярок, что казалось, от его жара плавилась и теряла формы вся подлинная бронза и сусальная позолота всех этих подсвечников – шандалов, кенкетов, канделябров (во набрался Серый терминов).
Но это еще что. У большого окна светилась живописная группа. Мещерский беседовал с дамами. Князь был в ослепительной фрачной паре. Фрак сидел на нем, как на дирижере филармонии. Дамы были в настоящих старинных бальных платьях (голые стройные шейки, голые плечи, почти обнаженные груди) и в драгоценностях.
Я всегда наивно полагал (Серый, он серый и есть), что чем меньше на женщине лишнего, тем больше выигрывает в подаче ее красота. К тому же думал и так: некрасивую женщину не украсят даже бриллианты (скорее, наоборот, подчеркнут ее недостатки), а вот воспринимать во всей полноте и очаровании женскую красоту они только помешают. Как упавшая на розу жухлая листва с соседнего дерева.
Я ошибался, стало быть. Тут дело обстояло иначе. Наши дамы блистали своей красотой в достойной ее оправе. Что и говорить, если со вкусом подобрана дорогая рама, творение мастера приобретает новые достоинства, играет новыми красками.
Но больше всех в гостиной сиял (тоже в оправе) наш славный джигит. Торжественным столбом торчал в кухонных дверях Анчар великолепный: нависший над носом и усами «кепок», белый пиджак с черными пуговицами (разного фасона и размера), красные брюки. Через сгиб руки перекинута салфетка, на боку – шашка в ножнах. Принарядился абрек. Не отстал от хозяина.
  
Правда, все это великолепие несколько компрометировал незначительный непорядок с «молнией» на брюках. Но Анчар то ли забыл об этом, то ли не смущался такой малостью и гордо наслаждался своим парадным «мундиром» и бравой выправкой. А из расстегнутых брюк с наивной наглостью торчал уголок рубашки…