Найди и убей

— И все-таки?
Неделю назад Маляренко все же не выдержал и рассказал жене о найденных Романовым развалинах, умолчав о том, где они и КОГДА. Заодно он поделился своими подозрениями насчет того, что Володька там успел что-то спрятать.
Умаявшаяся Алина рухнула рядом с мужем.
— Я не психолог, милый. Но если молчит, с вопросами не лезет и виду не подает — это не значит, что недоброе замыслил. Это, думаю, нервы у него железные. И чего ты, в самом деле, такой… недоверчивый? Парень он, на самом деле, неплохой. — Женщина отвернулась. — Нормальный парень.
  
Иван закрыл глаза.
«И в самом деле, чего это я?»
С людьми Иван всегда сходился тяжело. Приятелей и знакомых у него было миллион, а вот друзей — всего ничего. Два. Один остался в прошлом. На «той» Земле. Еще Алина. Настоящий друг. Николай… нет, Николай другом не успел стать. А насчет Володи… сидела в груди Ивана какая-то заноза, что с этим парнем что-то ни так. Не доверял он ему.
— Ладно, милая, посмотрим. Ну что? Моя очередь? — Иван взялся за веник.
Алина взвизгнула.
Быт в новом поселочке наладился, да и самые тяжелые работы были благополучно завершены. Изгородь, хоть и меньшей высоты и протяженности, надежно защищала от диких животных. Которых, кстати, как назло, не было ни видно ни слышно. Заимев таких беспокойных соседей, как люди, божьи твари притихли и стали невидимками. Это было и хорошо и плохо — за добычей приходилось уходить в степь километра на три-четыре. Над палаткой соорудили дополнительный навес от солнца, а Романовы построили себе отдельный шалаш в паре десятков шагов. Володя по собственной инициативе соорудил на ручье Ваньку. Корявую, конечно, но довольно крепкую. И пар она держала неплохо, во всяком случае, мужикам, которые первыми ее опробовали, понравилось.
Можно было уже и к памятнику наведаться — посмотреть, что там и как, но Иван, сам не понимая почему, тянул с этим делом. Володя же даже не вспоминал о развалинах, спокойно занимаясь текущими делами, и это Ваню настораживало — он прекрасно помнил, как радостно сверкнули глаза Романова, когда он заикнулся о том, что к монументу они еще обязательно вернутся.
«Блииин! Эдак параноиком стать недолго! Надо людям верить. Иначе зачем такая жизнь нужна?»
Маляренко искоса глянул на топавшего рядом Романова. Тот пер на себе две подбитых курицы и что-то свистел себе под нос.
Заполошный лай, раздавшийся за спиной, заставил задумавшегося Ивана подпрыгнуть чуть ли не на метр. Володя, с совершенно безумными глазами, подскочил поближе.
— Собаки!
— Видишь их?
— Нет.
Маляренко с тоской оглянулся на далекую рощу, покрепче сжал копье и приготовился умирать. Лай повторился гораздо ближе, но никаких тварей не было видно. Мужики недоуменно переглянулись.
Маленькая лохматая собаченция выскочила из зарослей травы, подвывая от радости, и, бешено виляя обрубком хвоста, поползла на брюхе к людям.
Копье само выпало из Ваниных рук. Стоило только немного пригнуться и поманить к себе животное, как собака, завизжав от счастья, прыгнула к Ване и попыталась его всего облизать.
— Ты смотри — спаниель! Ой. Не облизывай меня! — От невероятного облегчения Иван расхохотался. Пес немедленно попытался залезть к нему на руки, с надеждой заглядывая в глаза человеку. Бурные проявления собачьей радости продолжались минут десять — пес никак не мог успокоиться. Его била крупная дрожь, и слезать с рук он категорически не хотел — на любую попытку Ивана спустить его на землю спаниель отвечал натуральной истерикой.
— Ишь ты! Как ребенок, чесслово, — Володя, неся на плече оба копья, постоянно косил взглядом на пса. — Замученный он какой-то. Тощий. И, наверное, молодой совсем.
— Щенок?
— Нет. Может, год, может, два.
— Неважно, откормлю. — Маляренко шел, счастливо прижимая к себе тощее маленькое тельце. Уши, густо облепленные колючками, смешно болтались. Сквозь ребра Иван чувствовал, как бешено колотится сердце пса.
Собаки у Ванечки не было никогда. Мамина жестокая аллергия на собачью шерсть ставила крест на всех надеждах завести себе четвероногого друга. В детстве Иван с удовольствием выгуливал собаку соседа — умнейшую и добрейшую старую овчарку по кличке Тина. А когда из-за старости и болезни ее пришлось усыпить, долго горевал. У родителей от всех этих дел сердце кровью обливалось, но ничего поделать было нельзя — здоровье мамы важнее.
«Это знак. Это что-то значит. Спасибо, мама. У меня все будет хорошо!»
Возвращение охотников в лагерь произвело форменный фурор. Девчонки бросили все свои дела и, сюсюкая, принялись вырывать собаку из рук Ивана. Обалдевший от такого внимания и такого количества двуногих пес вертелся словно на сковородке, а потом залез Ивану под ноги — типа, спрятался. Алина наклонилась и протянула к нему руки:
— Пойдем, маленький. Покушаем, искупаемся, расчешемся.
Неизвестно, что подействовало — ласковый женский голос или слово «покушаем», — но пес послушно вылез из-под Вани и побежал за Алиной.
— Белый Бим Черное ухо какой-то, — Володя задумчиво почесал нос.
— Ты видел — у него есть тонкий кожаный ошейник. Под репьем, правда, не очень заметно.
— Нет. Значит, кроме нас, сюда попали и еще какие-то люди. Не факт, что они сейчас живы, но факт — что попали. Может, и не одна группа.
Маляренко весело посмотрел на соседа:
— Именно, дорогой, именно.
Солнце покатилось на закат, и жара наконец-то спала. Отдохнувший и немного поспавший Иван лежал, боясь пошевелиться. Сбоку притулился собачонок. Назвать эту кроху псом у Ивана язык не поворачивался. Чистый, вычесанный, выкупанный и от пуза накормленный мясной похлебкой, Бим спал, воюя во сне с разными злыми врагами. Он то тихо рычал, то скулил, то совершенно по-детски плакал. Маляренко осторожно вынес его из палатки, куда тот забрался самостоятельно, и устроил у входа на охапке травы. Осоловевший от немыслимого количества съеденного Бим приоткрыл глаз, тявкнул и снова завалился спать.
Так у Вани Маляренко появилась еще одна родная душа.
Всю следующую неделю Иван орудовал самодельным топором, вырубая в роще самые прямые деревья. Бим, признав Маляренко за единственного и неповторимого хозяина, постоянно крутился рядом, то и дело порыкивая на ближайшие заросли. С таким сторожем можно было махать топором и в ус не дуть, не опасаясь неожиданностей.
Сегодня Ваня как-то особенно крепко упахался: на краю рощи нашлось сразу несколько деревьев, которые так и просились на стройку. Длинные и ровные стволы были в этом царстве кривизны и корявости в страшном дефиците. А тут… Ваня пересчитал — одиннадцать идеально ровных деревьев! Как они назывались, Маляренко не знал, но он твердо решил сегодня их все свалить. И обрубить сучья. И, по возможности, немного перекатить. Работы, как Ваня прикинул, было гораздо больше, чем он обычно делал за день, но мужчину уже охватил азарт. Работать лесорубом Ивану нравилось. Когда огромное дерево со страшным скрипом и грохотом падало на землю, он чувствовал себя просто-напросто былинным богатырем.
Свалив седьмое по счету дерево, Иван вытер пот и, заполошно дыша, упал на задницу. Надо было передохнуть. Плечи уже налились свинцом, а руки дрожали. Ваня посмотрел на чистое, без единого облака, небо и сплюнул Тягучую и густую слюну.
«Надо работать».
К зиме Иван рассчитывал построить для своей женщины дом. Лесоруб жадно допил залпом остатки воды из фляжки и, не обращая внимания на рой разноцветных мошек, летающих перед глазами, попытался встать.
  
Острая боль пробила грудь. Ваня удивленно посмотрел на темно-красное небо и черно-белые деревья. Потом сердце как-то особенно гулко бухнуло, сбилось с ритма и рухнуло куда-то в живот. Иван Маляренко схватился за грудь и медленно повалился на бок.
Ваня очнулся от того, что что-то теплое покинуло его бок, оставив мерзнуть, и перебралось на ноги, начав шебуршиться и устраиваться там поудобнее.