Чистильщик (СИ)

Фроди, мрачный и уже изрядно выпивший, сел к ним за стол, взглядом испросив разрешения.
— Как он? — спросила Ингрид.
Тот пожал плечами:
— Отослал, сказал, что справится сам и свидетели ему не нужны. — Фроди покачал головой. — Ну как он может быть? Он тогда забрал меня, нашел в Солнечном Сольвейг и уже когда собирались уезжать, привел Тиру. А я тогда смотрю на них и думаю, если этот парень набирает людей, руководствуясь не головой, а… — он усмехнулся. — Они ж красивущие обе были, что Тира, что Сольвейг… Тиру вы все видели, по ней и сейчас не скажешь, что рубится как… рубилась… — он выругался. — А тогда вообще, стоит этакая девочка, беленькая, тоненькая, глазастая. Ой, думаю, не тем местом он выбирает, совсем не тем, значит, всем нам конец очень скоро, а мне только-только снова жить захотелось.
Он залпом замахнул кружку пива, мотнул головой, подзывая служанку.
— А вышло, что это я оказался дурнем, а он знал, что делает. И Сольвейг два года проходила, вон, Ингрид после нее четвертой пришла. И Тира, эх… Я ведь тоже думал, что она нас всех переживет. А… — он махнул рукой и снова сунул нос в кружку.
Эрик вздохнул. Сам он едва ли скорбел по женщине, которую видел лишь несколько раз и о которой ничего не знал. Но было очень жаль остальных. Они ее любили, каждый по-своему. И горевали, а он ничем толком помочь не мог. И сказать нечего и сделать ничего не сделаешь. И в голове крутится странное, крутится, но никак не складывается. Что имел в виду Альмод и там, внизу, и когда отсылал Фроди? С чем он собирался справиться сам и без свидетелей? Или не было в его словах никакого скрытого смысла, а сам Эрик просто придумывает невесть что, расстроенный чужим искренним горем и собственным бессилием?
Ингрид отложила ложку, не доев и половины, спросила:
— С тобой побыть?
Фроди помотал головой.
— Я сейчас пойду в таверну и буду там сидеть, пока не свалюсь под стол, заодно и Уну помяну. Как-то оно одно за другим…
Ингрид спорить не стала, выбралась из-за стола, коротко сжав ему плечо. Эрик пошел за ней.
— Отряд моей соседки был тем, что не дошел к нам, — сказала девушка, оказавшись в коридоре. Ткнулась лбом в плечо. — Я не хочу всю ночь таращиться в потолок и оплакивать их…
Эрик прижал ее крепче.
— Утешитель из меня… Честно говоря, могу предложить только одно средство. Зато неразбавленное.
Она тихонько хмыкнула, не поднимая головы.
— Пожалуй, то, что надо.
Ингрид заснула быстро, а ему не спалось — и дело было не в узкой кровати, на которой получалось уместиться вдвоем лишь обнявшись, и не в ярко светившей в окно луне. Признаться, если бы не боязнь разбудить Ингрид, он бы встал и ушел в город, бродить по улицам, авось, нарвется на очередного желающего ограбить одинокого прохожего — все лучше, чем гонять в голове по кругу одни и те же мысли в полушаге от ответа и знать, что тот не дается в руки не потому, что сложен, а просто потому что он сам не хочет верить в то, что получается. Немудрено, что и Альмод…
— Не спится? — открыла глаза Ингрид.
— Думаю.
— Расскажешь?
— Не знаю. Я не уверен, но получается, что целили все же в Альмода. Если бы ты решила его уничтожить, с чего бы начала? Чтобы он сам больше не захотел жить?
— Тира, — пожала плечами Ингрид. — Ульвар. Фроди.
— Ты?
— Нет. Мы с ним, скорее, добрые приятели, и только. — Она помолчала, размышляя. — Но прорицатели, действительно, бывает, не просыпаются после бдения.
— Как часто?
— Обычно — раз в год-два. Но в тот год, когда Тира ушла из отряда, было трое подряд в течение месяца. Поэтому то, что сейчас, второй за месяц, это много, но не… — Она снова помолчала. — Но я бы подняла записи Первых, прежде чем ответить точно. Память обманчива.
Эрик кивнул. Память обманчива, в ней остается только то, что по какой-то причине оказалось важным, да и сами воспоминания могут меняться со временем: когда детали стираются, разум пытается дополнить картину, сочиняя новые.
— Кто готовит смесь с черным корнем?
— У пророков свои секреты, но… — Ингрид резко села, и Эрику пришлось обхватить ее за талию, чтобы не свалиться с кровати. — Пошли к зелейнику. Быстро. Если ты догадался, то Альмод — тем более.
 
Эрик потянулся за одеждой.
— Зелейник готовит вытяжку, и разводит потом, заодно выверяя ее силу, чтобы всегда была одинаковой. — Сказала Ингрид, заматывая пояс.
Ожидаемо. Количество действующего вещества в черном корне — как и в любой траве — зависит от множества вещей. Сырое или жаркое было лето, на какой почве рос, когда собрали, как сушили и хранили… А учитывая, что, по слухам, ошибиться на одну-две капли, принимая свежий отвар, означало верную смерть…
— И только потом каждый прорицатель готовит смесь для себя, время от времени забирая у зелейника запас.
— То есть ничто не помешает зелейнику, скажем, заранее отлить совсем немного неразведенной вытяжки и дать кому-то одному?
— Или прорицателю ошибиться, решив, что ему нужно больше, чем на самом деле — как они это определяют, ведомо только им. Или ошибиться, отмеряя. Или усталость, болезнь, бессонная ночь — все это может изменить силу действия, точнее, силу реакции. — Ингрид тащила Эрика за руку так стремительно, что он едва за ней поспевал. — Но надо проверить…
Зелейник жил отдельно от остальных — ни с чистильщиками и ни со слугами, в комнате, примыкавшей к самой зелейной. Ингрид стукнулась в дверь, когда та растворилась бесшумно, — окликнула. Тишина. Только потянуло из открытой двери горелым и кровью. Вспыхнул светлячок.
— Вот, значит, с чем он собирался справиться без свидетелей… — выдохнул Эрик.
В том, что было привязано к кровати, угадать человека можно было лишь по очертаниями — две руки, две ноги, голова Пузыри и струпья ожогов, глубокие раны, искалеченные пальцы, обезображенное лицо. Ингрид шепотом выругалась. Эрик, преодолевая тошноту, заставил себя прикоснуться к шее несчастного. Сердце не билось, но тепло еще не до конца ушло из тела. Жил один, так что вскрой засов — а с этим любой одаренный справится играючи — накинь плетение, заглушающее разговор — и делай, что хочешь.
— Он был просто одаренным или чистильщик? — спросил Эрик.
Если чистильщик, значит подчинить разум и выведать то, что нужно, не вышло бы.
— Чистильщик. — Ингрид помолчала. — Но зачем бы ему втемяшилось в голову сводить со света Альмода? Или не ему?
Эрик помедлил. Верить в то, что получалось, не хотелось. Сказать? Но это лишь подозрения, никаких…
— Если вдруг с Первым…
И осекся на полуслове, услышав тревожный набат.
В ставке действительно оставалось совсем немного чистильщиков: когда они с Ингрид вылетели вниз, там собралось лишь чуть больше трех джюжин. Ульвар, взъерошенный, с опаленными с одного бока волосами, оглядел всех.
— Заговоренный сошел с ума. Только что я застал его над телом Первого.
  
Глава 23
 
Кто-то охнул, кто-то выругался. Ингрид вцепилась в руку Эрика, так, что заныли пальцы.
— Заговоренный давно начал думать, будто кто-то хочет его убить, — продолжал Ульвар, — А после того, что случилось…
— Чушь, — перебил Фроди. — Нас на самом деле хотели убить.
— Поверил бы ты в это, если бы не слова Альмода? То, что случилось с его женщиной, видимо, отняло у него остатки рассудка.
— Его женщину звали Тира, — негромко произнесла Ингрид.
Ульвар глянул на нее озадаченно, но девушка ничего не добавила.
— Заговоренный твердил, что Первый виноват во всем. — продолжал Ульвар. — Что ничего не предпринял, когда он просил защиты, рассказав, будто происходит что-то странное, будто на его отряд охотятся. Говорил, что здоровье Первого пошатнулось и он стал бояться, будто Заговоренный ускорит его конец. Он рассказал мне это, помня, что я его друг, и думая, что я буду на его стороне, что бы он ни натворил. Но всему есть предел… Мы схватились.