Чистенькая жизнь (сборник)
Стратоновы стояли на пороге, образуя группу из четырех женщин: бабушка и мама обнимали с двух сторон девочек, отец отступил к стене, собираясь пропустить вперед свое семейство. Через порог в темной глубине коридора стояли те же женщины, те же девочки. Старуха с пышной седой шевелюрой с той стороны пристально смотрела на величавую старуху с этой, маленькие кудрявые женщины уставились друг на друга в удивлении, девочки против Гели и Таи стояли, также сцепив пальцы. Все те были в темных платьях, чем отличались от нарядных Стратоновых. Тут точно рябь прошла по глади зеркала, странный обман нарушился — это выступил вперед Александр Николаевич, ничего удивительного, кроме темных траурных платьев, не заметивший и сразу угадавший их смысл — но что-то сжало сердце Марины.
— Прошу вас, — проговорила в это время женщина, — заходите. Входите, девочки.
— Палдиес, — хором сказали Геля и Тая. Старуха, подняв одну бровь, посмотрела на них, повернулась и молча двинулась по коридору, включая по дороге свет и освещая узкий от надвинувшейся со всех сторон печали туннель.
Александр Николаевич с сомнением покосился на непрочно прибитую, скособоченную вешалку и сделал знак остальным оставаться в пальто. Старуха плавно шла впереди, сопровождаемая девочками, а женщина, увидев, что Александр Николаевич наклонился и развязывает шнурки ботинок, замахала руками. Стратоновы, торопливо вытерев ноги, пошли вперед мимо велосипедов, прислоненных к стене, железной ванны, трюмо, пузатого комода.
— Сюда, пожалуйста, — произнесла женщина, встав в дверях одной из комнат. — Вот инструмент.
…Он был похож на затонувший корабль, помнить, нам именно это сравнение пришло в голову, едва мы увидели его в целом, без подробностей, обнаруженных после — пожелтевших клавиш, исцарапанной подставки для нот, — мы ощутили отчетливый запах покинутого жилья, сиротский запах ящика, из которого отхлынула музыка и жизнь так давно, что, положи сейчас руку на клавиши, рояль не поверит и отхватит руку по самую кисть. Его струны уже привыкли к летаргическому сну. Мы увидели единственную вещь, осевшую на глади рояля, прежде захламленного нотами, линованной бумагой, партитурами опер, — это была репродукция портрета нежного гения гармонии, фотография его же надгробия висела на стене. С высокого лепного потолка к самым клавишам спускалась люстра с самодельными стеклярусовыми светильниками; кресло выразительно выгнуло ножки, точно собиралось бежать, если кто-то осмелится в него опуститься. Чувствовалось, что прежде в этой комнате правил рояль, все от потолка до паркета было подчинено ему. Нам показалось, он пустил корни в пол, отодрать его будет невозможно, но мы уже хотели его, и только его во что бы то ни стало, а не белозубое с зеркальными боками пианино.
— Сюда, пожалуйста, — повторила женщина.
Губы отца дрогнули; он взглянул на жену, и она прочитала в его взгляде: однако где еще найдешь такое ископаемое? В какой гробнице, у чьего саркофага оно несло тысячелетнее дежурство?
— Инструмент действительно очень старый, — подтвердила старуха, — мой сын приобрел его в одной семье много лет назад.
— Разве ваши девочки не учатся музыке? — спросила Марина.
Старуха посмотрела мимо нее и без всякого выражения в голосе сказала:
— Мой сын трагически погиб месяц назад.
— Мама, — укоризненно шепнула женщина.
— Мой сын трагически погиб, — повторила старуха, не глядя на невестку, точно ее тут и не было. — С того дня никто из нас не открывал крышку инструмента.
Бабушка, которая уже чуть было не прикоснулась к клавишам, отвела руку.
— Нет, прошу вас, — с некоторым высокомерием продолжала старуха, — вы должны попробовать, конечно.
— Может, вы нуждаетесь в деньгах, — участливо произнес отец. — Не могу ли я чем-то вам помочь…
— Мы, безусловно, нуждаемся в деньгах, но ничем помочь вы нам не можете, — отрезала старуха.
— Мама! — воскликнула женщина.
— Помолчите, Анна. Лелдэ, — обратилась старуха к девочке, — вытри, будь добра, пыль. Геля, пододвинь кресло.
— Какое совпадение, — пролепетала мама, — нашу старшую тоже зовут Геля.
— Но вы не латыши? — спросила женщина.
— Нет, и имя у нее русское — Ангелина, Геля.
— Нашу зовут Геленой, отец был наполовину поляк…
— Анна, эти подробности людям ни к чему, — сказала старуха.
Серафима Георгиевна ударила по клавишам, и блистательная мазурка Шопена сверкнула из-под ее рук.
— Мать, у людей горе, что-нибудь потише, — сказал по-немецки отец, и старуха скупо усмехнулась, будто поняла его слова.
Бабушка оборвала мазурку и пробежала по клавишам гамму.
— Сколько стоит ваш инструмент? — спросил отец.
Старуха назвала цену.
Таких денег у Стратоновых не было. Но стихия сострадания уже подхватила отца.
— Инструмент прекрасный, — подтвердила бабушка, — чуть западает соль второй октавы, но это пустяки.
— Отчего же, — возразила старуха, — мы вызовем мастера, не беспокойтесь. Мы продадим инструмент только в хорошем состоянии.
Бабушка еще раз пробежала пальцами клавиатуру и заиграла фантазию Шопена. Марина посмотрела на старуху и чуть не вскрикнула: та стояла совсем бледная, сжав зубы как под пыткой. Женщина, похожая на Марину, качнулась и, схватившись рукой за грудь, бросилась вон из комнаты.
— Держите себя в руках, Анна, — слабым голосом ей вслед сказала старуха.
Глаза у Таи заполнились слезами, она протянула руку и погладила младшую из девочек по голове. Та удивленно посмотрела на нее, перевела взгляд на бабушку и отодвинулась.
— Решено, — сказал отец, — завтра утром я договорюсь с грузчиками.
— Может быть, вы еще передумаете продавать инструмент, — произнесла бабушка, — у вас растут девочки…
— Не дай вам бог на старости лет потерять сына, — усталым голосом ответила старуха.
Серафима Георгиевна опустила крышку рояля, и Марина вздрогнула: ей показалось, что они все сейчас должны пройти и кинуть на этот черный ящик горсть земли. Нет, нет! Рояль, как троянский конь со скрытой в нем похоронной музыкой будет в ее доме?.. Нет, нет!
— Всей душой сочувствую вашему горю, — сердечно сказал отец.
— Благодарю, — отозвалась старуха. — Лелдэ, проводи, пожалуйста, людей.
— До свидания, — прошептала девочкам Геля.
— До свидания, — дружно ответили те.
«Ни за что, — думала Марина, — ни за что не позволю им купить эту вещь со следами чужого горя. Им не вырвать на это моего согласия. Им без него не принести и не поставить эту вещь в дом, где…»
…Вырвавшись из дупла, разгневанно орала кукушка. Часы тикали, но время, как раненный в живот зверь, ревело, выбрасывая из отворенных жил живую кровь живых и прах мертвых, вещи и произведения искусства, мелкие соображения и великие мысли, мамонтов, мотыльков, рояли и пудреницы, и ветер весны над городом, раздувая щеки, гнал по небу ампирные облака.
II
…Русский язык чрезвычайно чуток к неискренности, он создан так, что ум и душа должны обязательно соответствовать его громадности и прямоте, чтобы произошел факт творчества; но если же ум и душа лукавы, язык моментально нащупает невидимые глазу каверны и оспины, язык упрется в глухие стены, и их пробить невозможно — ничего более обнажающего личность творца, чем его язык, найти невозможно. Дорогие мои, вы задали вопрос: как отличить истинное от мнимого? Я не могу придумать ответа, который дорастет до него, ответа я не дам, дам совет: читайте, развивайте слух, ум и душу, и вы никогда не скажете на черное, что оно белое. Шифр и код поэтического языка доступен посвященным. Трудитесь над собой, этот труд можно поставить за одну из важнейших жизненных задач. И тогда, открыв ту или иную книжку бездарных сочинений, вы не обманетесь бойкой картечью рифм, ваш слух будет боязливо сторониться тяжело груженного состава причастий и прилагательных, и вы не скажете на фонарь — это солнце. Русская поэзия удобрена музыкой, это по ее тактичной подсказке любовь спаяна с кровью, в поэтической строфе мы можем набрести на законы, свойственные гармонии: любой аккорд тяготеет к основному трезвучию — это рифма. И Пушкин не мог бороться с этим тяготением, поэтому прибег к иронии, чтобы опередить нашу: «Читатель ждет уж рифмы «розы». Да, розы, грозы, морозы, грезы — каждое слово выпускает стаю образов; дорога, тревога, у порога — чувствуете? — ни одному из этих слов не обойтись без другого, чем часто спекулируют алхимики и весьма успешно, ибо в конечном итого они получают требуемое злато. Их русский язык прост, как формула, но не музыка и природа. Сезам не откроется им, как бы они ни стучали, ни молотили в дверь пудовыми кулаками, ни подкладывали под нее динамит. Учитесь у Пушкина, у Лермонтова, Некрасова, Тютчева — особы, приближенные к Русскому Языку, стоят над нами как звезды на всем долгом пути нашей истории и жизни, от авторов былин до современной музы. Русская поэзии, классика, отстоявшаяся во времени, безусловна и дана нам как паруса, под которыми можно плыть. Современная поэзия, если почитать нынешнюю критику, — это шевелящийся ком имен, попробуйте угадать в нем истинное. Через сто лет, когда завершится и покроется пылью бумажная борьба мнений, о ком мы тогда скажем: гений?.. Не спрашивайте, что означает это слово, тут придется пожать плечами или повесить дымовую завесу приблизительных слов — в энциклопедическом словаре против него должен стоять прочерк, многоточие, уходящее за пределы понимания… Чу! Звенит звонок… Дорогие ученики, к сожалению, мы должны прервать нашу беседу: рыдающая гражданская муза Некрасова будет предметом наших следующих откровений…