Фасолевый лес

Эстеван взял мои руки в свои.
– И я, Тэйлор.
– А вы сможете мне написать? То есть будет ли это безопасно? Вы могли бы использовать фальшивый обратный адрес или придумать что-то еще.
– Мы можем передать весточку Мэтти, а от нее вы узнаете, где мы и что с нами.
– Как жалко, что это все, что нам остается.
– Я знаю.
Его бездонно-черные зрачки не отрывались от моих глаз.
– Но ничего не поделаешь, верно? – продолжала я. – От боли никак не уберечься, нам просто придется с нею жить.
– Да. И мне очень жаль.
На минуту я замолчала, после чего сказала:
– Эстеван, вы поняли, что произошло с Эсперансой в офисе нотариуса?
– Понял.
– Я все думала, как описать, но не нашла слов. Как бы вы это назвали?
– Катарсис.
– Катарсис, – повторила я. – А теперь она кажется такой счастливой, словно и вправду нашла место, в котором Исмена будет в безопасности. Но ведь она верит в то, чего не существует. Вы понимаете, о чем я? Все это как-то неправильно.
– Mi’ija, в таком неправильном мире, как этот, нам только и остается, что поступать, как мы считаем правильным.
Он положил руки мне на плечи и поцеловал очень-очень нежно, а потом развернулся и вошел в дом.
Каждый из нас четверых похоронил в Оклахоме любимого человека.
Из телефонной будки на ближайшей заправочной станции я позвонила маме. Набрав в карманах две пригоршни монет, я разложила их на металлической полочке под аппаратом и набрала номер. Я до смерти боялась, что она не захочет со мной говорить и просто повесит трубку. Все права на это у нее были – я молчала целых два месяца и даже не поздравила ее с замужеством. Правда, она написала, что свадьба получилась замечательная, а Гарланд теперь переезжает в наш дом. До свадьбы он жил на холостяцкой квартире – так назывался закуток в задних помещениях автомастерской, где в ассортимент ежедневных услуг входили койка, плита и неограниченное количество тараканов.
На линии были помехи.
– Мама, мне не хотелось тебя беспокоить, – сказала я. – Я сейчас в Оклахома-Сити, поэтому решила звякнуть – это гораздо ближе, чем из Аризоны.
– О, это ты? Божечки, и правда ты! Как славно, что ты позвонила, ей-богу.
Голос мамы был едва слышен.
– Так как дела, мама? Как замужняя жизнь?
Она заговорила еще тише:
– У тебя что-то не так?
– Почему ты решила?
– Либо ты простудилась, либо плакала. У тебя голос как будто застрял в голове, а наружу не выходит.
Да, слезы вновь потекли у меня по щекам, и я попросила маму секунду подождать – мне нужно было отложить трубку и высморкаться. Единственное, о чем не позаботилась Лу Энн, когда меня собирала, так это о том, чтобы упаковать лишнюю дюжину носовых платков.
Когда я вновь взяла трубку, оператор попросил бросить в аппарат еще монет, что я и сделала. Мы с мамой несколько мгновений помолчали, вслушиваясь в помехи, после чего я наконец сказала:
– Я только что потеряла человека, которого любила. Попрощалась с ним, и никогда его больше не увижу.
– На тебя это не похоже, – отозвалась мама. – Никогда не видала, чтоб ты отказывалась от того, чего хочешь.
– На этот раз все по-другому. Он просто не мог быть моим.
Мы опять помолчали, слушая шипение помех, похожее на музыку с Марса.
– Мама, я чувствую себя так, словно… словно я умерла.
– Понимаю. Так, словно никогда уже не встретишь такого, ради которого стоит даже голову повернуть. Но ты встретишь. Вот погоди, сама убедишься.
– Нет, мама. Все гораздо хуже. Встречу я или не встречу – мне уже все равно. Я ничего не хочу, и ничего не жду.
– Ну что ж, Тэйлор, солнышко, так даже лучше. Нельзя жить ожиданиями. Зато и время тратить не надо. Все придет само. Будешь заниматься своими делами и не заметишь, как на тебя накатит.
– Сомневаюсь. Мне кажется, я уже слишком старая.
– Ну, насмешила! Старая! Господи, дочка, да ты посмотри на меня. Мне бы о душе подумать, гроб заказать, а я замуж выскочила, как подросток. Хорошо, что тебя здесь нет, тебе пришлось бы всем говорить: «Не обращайте внимания на эту дурную старуху, просто моей матушке в преклонном возрасте вожжа под хвост попала».
  
– Ни в каком ты не в преклонном возрасте, – рассмеялась я.
– Ну, все равно, впереди-то уж меньше, чем позади.
– Мама! Не говори так.
– Не беспокойся обо мне, даже если я завтра и откину коньки, мне уже все равно. Я славно пожила.
– Это хорошо, мама. Я рада. Очень рада.
– Да, я завязала с уборкой в чужих домах. Иногда беру кое-что в стирку, чтоб уж совсем не расхолаживаться, но теперь времени у меня будет побольше, и я думаю пойти в женский садоводческий клуб. Если уж возиться в грязи, так в своей собственной. Они собираются по четвергам.
Я с трудом верила услышанному. Чтобы мама бросила работать?
– Знаешь, что самое интересное? – спросила я. – Я просто не могу представить тебя без утюга и швабры.
– А ты представь, дочка. Отличная получится картинка. Помнишь миссис Уикентот? Ту, что ходила за продуктами на каблуках и воображала про себя невесть что?
– Помню. Ее детки передо мной вечно задирали нос, называли меня дочкой уборщицы.
– Так вот, я поставила ее на место, когда сказала, что больше не стану у нее убирать. Сказала, что в шкафах у нее такое барахло, а под кроватями ее деток такая дрянь, что я не стала бы на ее месте выпендриваться. Так и сказала.
– Так и сказала?
– Ну да! И еще кое-что. Всю жизнь эти дамы считали, что я их собственность. И что пикнуть не смею из страха, что меня уволят. А теперь они сами дрожат от ужаса – как бы я чего-нибудь про них не пропечатала в газете.
Я прямо увидела, как на последней страничке местной газеты, где печатают некрологи и объявления о заключении договоров доверительного управления (а еще лучше – в светской хронике), появляется следующий текст: «Элис Джин Гриер Эллестон извещает уважаемых читателей, что Ирма Руэбеккер хранит в подвале пятьдесят две банки поросшего плесенью варенья, что тараканы давно вынесли бы все тарелки из дома Мэй Ричи, если бы она не нанимала прислугу убираться на кухне, а сыновья Минервы Уикентот читают порнографические журналы».
Сквозь смех я сказала:
– Ты просто обязана это сделать. За такое не жаль и заплатить по тридцать пять центов за слово.
– Да нет, вряд ли. Но, согласись, приятно иметь нечто такое в загашнике, верно?
Она усмехнулась.
– Люди начинают тебя уважать.
– Мама – ты чудо. Даже не представляю, как это Господь впихнул столько духа в одно крохотное тело!
Едва эти слова слетели с моего языка, я вспомнила – то же самое мама говорила обо мне. В старших классах, когда мне приходилось особенно тяжело, она почти каждый день это повторяла.
– Как там твоя малышка? – спросила мама.
Она никогда не забывала задать этот вопрос.
– Все отлично. Спит на заднем сиденье. А то я дала бы ей сказать тебе «привет». Или что-нибудь про горошек или морковку. Никогда не знаешь, что придет ей в голову.
– Твоя кровь.
– Не говори так, мама. Если ребенок ведет себя так же, как ты, кровь тут ни при чем.
– Никогда об этом не задумывалась.
– Ничего. Просто меня это задевает. Она ведь не моя по крови.
– Я вовсе не думаю, что дети на нас похожи только потому, что у нас одна кровь. Главное – это то, что ты им говоришь, Тэйлор. Дурной человек всегда будет говорить своим детям, что они еще хуже него. Это он себя так утешает. А они такими и вырастут. Помнишь Хардбинов?
– Помню. Особенно – Ньюта.
– У мальчишки не было никаких шансов. Он из кожи вон лез, но остался тем, кем его сделал отец. И все в Питтмэне это понимали.
– Мама, я давно хотела тебе сказать. Ты всегда так восхищалась мною – словно я у тебя на глазах луну повесила на небо. Иногда даже не верилось, какой замечательной ты меня считаешь.
– Но чаще верилось.
– Да, пожалуй. Чаще всего я думала, что ты права.