Фасолевый лес

Лу Энн негромко постучалась и вошла, неся на подносе миску куриного супа с лапшой.
– Ты вся высохнешь, детка, и тебя унесет ветер, – сказала она. – Нужно поесть.
Я посмотрела на нее и заплакала. Разве можно побороть такое зло тарелкой куриного супа?
– Это – лучшее из того, что я могу сделать, – сказала Лу Энн. – И я не думаю, что ты сможешь хоть что-нибудь изменить, объявив персональную голодовку.
Я отложила книгу и позволила Лу Энн себя обнять. Не помню, чтобы мне хоть когда-то в жизни все казалось настолько безнадежным.
– Я не знаю, как жить, и что делать, Лу Энн, – проговорила я. – Вокруг так много всякой гадости. Куда ни глянь, сильный пинает слабого, которому и так нелегко подняться с земли. Посмотри, что происходит с теми, кому помогает Мэтти. Про них говорят: да пошли они к черту, пусть подыхают, сами виноваты в том, что они бедные, что попали в неприятности, что кожа у них не белая. Кто их звал сюда, в Америку?
– Я думала, ты из-за Черепашки горюешь, – сказала Лу Энн.
– Конечно, из-за Черепашки тоже. – Я перевела взгляд на окно. – Но все взаимосвязано. И конца этому нет.
Я не знала, как объяснить причины владевшего мной глухого отчаяния.
– Как я могу горевать только о Черепашке, о том, что взрослый мужик напал на маленького ребенка, когда весь мир построен на том, что сильные нападают на слабых, а те не могут дать сдачи?
– Но ты же можешь. Ты, Тэйлор, всегда даешь сдачи, – уверенно проговорила Лу Энн. – Никто не переходит тебе дорогу безнаказанно.
Я отмахнулась и продолжила:
– Посмотри на этих людей в парке, которым некуда пойти. Среди них есть и женщины. Я видела там целые семьи. Мы прячем от детей пластиковые пакеты, чтобы они ими не играли, матери в этих семьях надевают их на детей вместо одежды. Вместо плащей. И кормят их из мусорки у «Макдональдса». Жизнь для этих людей – и так самое страшное наказание, а тут еще полицейские приходят в парк по утрам и будят их своими дубинками. Ты же видела это. А все вокруг кричат, мол, ура, так им и надо, власть должна быть сильной, очистим район от всяческих отбросов.
Лу Энн просто молча слушала.
– Такое чувство, что никому больше никого не жалко. – Никто даже не притворяется. Даже президент. Как будто это недостойно патриотов.
Я развернула скомканный носовой платок и высморкалась.
– Чему же это научит людей? – не унималась я. – Неудивительно, что больше всех страдают дети. А Черепашка! Она же такая маленькая, ей еще столько лет жить. Боюсь, мне этого не потянуть, Лу Энн.
Лу Энн сидела на моей кровати, поджав под себя ноги, сплетая и расплетая обратно прядь моих волос.
– Пожалуйста, не думай, что ты совсем одна на свете. Никто не одинок.
  
13. Цереус, расцветающий ночью
 
У Черепашки, как и предсказывала соцработница, оказалась стойкая психика, и через несколько недель она вновь заговорила. С анатомически правильными куклами она делала только одно – «сажала» их Синтии под бювар, будто рассаду, но все-таки обмолвилась мимоходом о «плохом дяде» и о том, что Ма Мак ему «вломила». Я не имела понятия, откуда она набралась таких словечек, но, в конце концов, ведь у Эдны и Вирджи Мэй был телевизор. Синтию беспокоило желание Черепашки закапывать кукол, она увидела в этом симптом фиксации на смерти, но я уверила ее, что Черепашка просто пытается вырастить кукольные деревья.
Синтией звали ту самую пепельную блондинку – соцработницу. Мы ходили к ней на прием по понедельникам и четвергам. Кажется, из нас двоих – Черепашки и меня – я доставляла ей куда больше хлопот.
Погода стояла паршивая. Насколько чудесным был первый летний дождь, настолько же отвратными стали те, что последовали за ним нескончаемой чередой: влага напитала горячий воздух, который ложился тебе на физиономию как мокрое, несвежее кухонное полотенце. Как ни пытаешься вдохнуть поглубже, кажется, что кислорода не хватает. Ночью я лежала поверх влажных простыней и думала: вдыхай! Выдыхай! Вдыхай! Духота прогоняла все посторонние мысли, прогоняла сон, и иногда меня посещала мысль – а стоит ли так напряженно стараться выжить, если все силы уходят вот на это? Я вспомнила свою зажигательную речь, которую произнесла перед Эсперансой пару месяцев назад, и поняла, как нелепо я тогда выглядела. Нет никакого смысла говорить человеку, находящемуся в глубокой депрессии: подожди, все перемелется. Депрессия – это тебе не просто печаль. Печаль – словно простуда; прошло время, и ты здоров. Депрессия больше похожа на рак.
  
Синтия долго разговаривала с нами обеими о ранних травмах, полученных Черепашкой – о том, что случилось с ней еще до нашей встречи. Потихоньку, постепенно, но я ей все рассказала.
Как выяснилось, ничего удивительного в моем рассказе не было. Синтия сообщила мне, что, как это ни ужасно, такого рода вещи происходят часто, причем не только в индейских резервациях, но и в обычных домах, где живут обычные американцы, и даже куда более состоятельные, чем мы. Она сказала, что по крайней мере одна из четырех маленьких девочек подвергается сексуальному насилию со стороны члена семьи. А может быть, и больше.
К моему удивлению, больше всего меня расстроило не это. Возможно, я уже просто так одеревенела от горя, что меня хватало на мысли о тяжелой судьбе только одной маленькой девочки. Но, с другой стороны, размышляла я, это означает, что Черепашка не одинока в своих несчастьях и, когда она вырастет, ей найдется, с кем о них поговорить.
Гораздо больше меня огорчила другая новость. На третьей неделе наших встреч с Синтией она сообщила мне, что в ходе полицейского расследования Отделению по защите детей Департамента экономической безопасности стало известно, что у меня нет никаких законных прав на Черепашку.
– Не больше, чем у бродяги на мусор с городской свалки, – сказала я. Кажется, Синтию слегка шокировала моя резкость.
– Я же рассказывала вам, как все произошло, – продолжала я. – Ее тетка просто велела мне ее забрать. Если бы не я, то ребенок оказался бы в следующей машине с пустым пассажирским местом. Я вам гарантирую, родственникам она не нужна.
– Я вас понимаю, – покачала головой Синтия. – Но проблема состоит в том, что у вас нет законных прав на ребенка. Устной договоренности с родственниками недостаточно. Вы не сможете доказать полиции, что все произошло именно так, что вы ее не похитили или силой не принудили ее родственников отдать вам девочку.
– Да, я не смогу ничего доказать. Только не понимаю, к чему вы ведете. Допустим, я не могу заявить никаких прав на Черепашку, но ведь и никто другой не может.
У Синтии, как у многих светловолосых людей, были рыжевато-золотистые глаза, цветом похожие на кошачьи. Но, в отличие от большинства людей, она смотрела вам прямо в глаза, не отводя взгляда. Наверное, этому учили на курсах социальных работников.
– Штат Аризона может, – сказала она. – Если у ребенка нет законного опекуна, он попадает под опеку штата.
– В смысле, в приют для сирот или типа того?
– Да, типа того. Правда, у вас есть возможность ее удочерить. Здесь играет роль несколько факторов. Например, как давно вы проживаете в штате – этот вопрос решает агентство по натурализации. Затем – уровень дохода, степень его стабильности.
Доход и стабильность. Я смотрела на горло Синтии. В такую жару, когда все стараются надевать как можно меньше одежды, прикрывая только срам, она натянула блузку в розовую клетку с плотно застегнутым воротником. Я помнила, как в одну из наших встреч она упомянула, что хладнокровна от природы.
– И когда штат заявит на нее свои права? – спросила я.
– Две-три недели уйдет на составление бумаг, а потом с вами свяжется кто-нибудь из Службы защиты детей.
Воротник Синтии был застегнут брошкой с бежево-кремовой камеей, которая выглядела антикварной. Когда мы с Черепашкой покидали ее офис, я поинтересовалась, не семейная ли это реликвия, на что Синтия рассмеялась:
– Я нашла ее на долларовом развале Армии спасения.