Фасолевый лес

– Прошло уже достаточно времени, чтобы можно было заметить изменения в поведении, – продолжал доктор Пи, – но следов физической травмы я не обнаруживаю.
Доктор закончил корябать в карте, после чего заявил, что Черепашке необходимо сделать снимок скелета, а потом, в ближайшем будущем, пройти иммунизацию.
Любопытно было оказаться в местном рентген-кабинете, который располагался дальше по коридору в другой части здания. Все здесь было большое и чистое, и сам аппарат у них был – как «полароид» – немедленного действия. Не думаю, что доктор Пелиновский понимал, какой он счастливчик. Мне в свое время приходилось целые дни проводить в тесной темной фотолаборатории, проявляя и закрепляя снимки, полоща твердые пластины в разных жидкостях и развешивая их для просушки на веревочку с помощью крохотных зеленых прищепок. Маме я со смехом говорила, что работаю в прачечной.
Некоторое время, пока врач принимал очередного пациента и читал наши снимки, нам пришлось подождать. Коротая время в рентген-кабинете, я задавала разные вопросы лаборанту и показывала Черепашке, откуда выходят рентгеновские лучи, хотя, похоже, техника ее не очень интересовала. Она лишь крепче цеплялась за меня своим привычным борцовским захватом.
Когда нас снова позвали в кабинет доктора Пелиновского, он выглядел слегка, но потрясенным.
– Что с ней? – спросила я.
Единственное, что мне пришло в голову – это опухоль мозга. О чем еще может подумать человек, тесно общающийся с Лу Энн, которая все свои знания о медицине почерпнула из мыльной оперы про врачей?
Доктор распластал снимки на оконном стекле. Окна кабинета выходили в сад, где лежали круглые камни и росли кактусы. На темных негативах я увидела тоненькие белые косточки Черепашки, и у меня мурашки побежали по коже. Наверное, это же чувствовала Лу Энн, видя имя своей живой матери, высеченное на надгробном камне. Меня передернуло.
– Вот следы заживших переломов, – сказал он, показывая мне места на снимке кончиком серебряной ручки. – Некоторые из них – сложные.
Доктор медленно двигался от ножек к ручкам, а затем – к ладоням, по которым, как он сказал, можно легко определить возраст ребенка. На основании показателей веса и роста он предполагал, что Черепашке двадцать четыре месяца, но формирование хряща в запястьях и пястных костях дает ему право утверждать, что ей примерно три года.
– Три года?
– Да, – отозвался доктор. Казалось, ему не хочется мне об этом говорить. – Иногда в условиях физического и интеллектуального угнетения ребенок просто перестает расти, хотя некоторое внутреннее созревание продолжается. Мы это называем задержкой развития.
– Но она развивается еще как. Уж мне ли не знать, я ей одежду покупаю.
– Конечно, конечно! Эта патология вполне обратима.
– Конечно, – глухо отозвалась я.
Доктор продолжал прикладывать снимки к оконному стеклу и произносил разные слова: то спиральный перелом малоберцовой кости, то отличное заживление, то неблагоприятные условия для психомоторного развития. Но я толком не слышала, что он говорит. Сквозь сеточку Черепашкиных косточек на снимке я смотрела в сад. Там рос большой кактус с мохнатыми лапами, плотно, словно мехом, поросший острыми желтыми шипами. Какая-то птичка свила себе в нем гнездо. То и дело она выпархивала из жуткого переплетения колючих лап и тут же залетала обратно, не колеблясь ни мгновения. Трудно было даже представить себе, как ей удалось устроить себе дом в таком месте.
Мэтти дала мне отгул на целый день, и мы с Лу Энн договорились после врача встретиться в зоопарке. Поехали на автобусе – мы с Мэтти так и не собрались починить зажигание на моем «фольксвагене», а исполнять свой коронный номер «Завод с толкача» без крайней необходимости мне не хотелось.
По пути в зоопарк я попыталась стереть из памяти слова «задержка развития». Мне нужно было подготовиться к изобилию новых опасностей, которые поджидают нас с Лу Энн и детьми. Она начнет рассказывать мне про слонов, которые нападают на своих надсмотрщиков и затаптывают их в пыль, диких львов и тигров, которые поначалу кажутся такими тихими и безобидными, а потом откусывают детям руки. Когда мы пришли к воротам зоопарка и я увидела Лу Энн, у которой по щекам струились слезы, то автоматически перевела взгляд на сидящего в прогулочной коляске Дуайна Рея, чтобы посмотреть, что ему успели откусить.
  
Людям приходилось огибать Лу Энн, чтобы пробраться мимо нее к турникету, а потому я отвела ее в сторону. Не переставая рыдать, она произнесла:
– Он говорит, что будет участвовать в любом родео, где возьмут одноногого клоуна. Но это очень плохо, потому что работа клоуна – самая опасная, там надо бегать перед носом у зверя и отвлекать его, чтобы он не расплющил ковбою голову.
Я ничего не поняла. В бессвязном рассказе Лу Энн не оказалось ни одного слона.
– Лу Энн, дорогая, – сказала я. – Ты говоришь какую-то бессмыслицу. Хочешь поехать домой?
Она отрицательно покачала головой.
– Тогда пойдем в зоопарк?
Лу Энн кивнула.
Мне удалось протолкнуть всю нашу компанию через турникет, и мы устроились в тени на скамейке между утиным прудом и вольером с гигантскими черепахами. От маленького водопада, который был устроен над прудом, тянуло прохладой. Я попыталась отвлечь детей и дать Лу Энн шанс рассказать, что случилось.
– Посмотри, Черепашка, на этих больших старых черепах, – сказала я. Мне вспомнились слова, которые я видела в одном из журналов Лу Энн: кризис детской идентичности. Но Черепашке были интересны не животные, а обкусанные половинки фруктов, которые были разбросаны в их вольере.
– Яблоко, – проговорила она.
Похоже, она уже оправилась после визита к доктору.
– Он говорил что-то про «Серию Колорадо-Монтана», но я даже не знаю, что это значит. Главное то, что он уезжает из города. И еще – что, возможно, не будет присылать чеки, пока не встанет на ноги. То есть на ногу. Так и сказал, «на ногу», представляешь? Вот как Анхель себя видит: искусственная нога, а к ней приделан человек.
Женщина на соседней скамейке перестала читать и слегка наклонила голову в нашу сторону – так люди делают, когда хотят подслушать, о чем идет речь поблизости. На ней были белые кроссовки, белые шорты и защитный козырек от солнца. Она была одета так, словно собиралась в загородный клуб играть в теннис, но автобусы по ошибке привез ее сюда.
– У нее проблемы с мужем, – сказала я женщине. – Раньше он выступал на родео.
– Тэйлор! – прошептала Лу Энн, но женщина, не обратив на нас никакого внимания, затянулась сигаретой и положила ее на скамейку. Потом встряхнув, перевернула страницу газеты, которую держала в руках. На передней полосе виднелась цветная фотография актрисы Лиз Тэйлор в компании чернокожего мужчины в серебристом жилете и без рубашки, а ниже огромный заголовок гласил: «Самая молодая мать в истории: младенец-девочка, родившаяся беременной!» Судя по всему, между заголовком и фотографией связи не было.
Ребенок с розовыми наушниками промчался мимо нас на скейтборде; следом за ним пролетел другой. Они искусно управлялись со своими досками, взлетая на бордюр и вновь слетая на дорожку.
– Нельзя их пускать в зоопарк! – сказала Лу Энн, высмаркиваясь. – Убьют ведь кого-нибудь.
Я заметила, что одна из гигантских черепах преследует другую, гоняя ее вокруг кучки невысоких пальм.
– Так что там с Анхелем? – спросила я.
На скамейку рядом с той, что не попала в свой клуб любителей тенниса, села женщина в цветастом платье. Кожа у нее была очень темная и морщинистая, а на ногах зеленели огромные туфли-лодочки на высоких каблуках. Сигарета, оказавшаяся как раз между женщинами на скамейке, легким дымком создавала между ними почти невидимую границу.
– Он сказал, что пришлет бумаги на развод, чтобы я подписала, – сказала Лу Энн.
– Так в чем проблема-то? – спросила я. Я не хотела ее обидеть. Мне правда было непонятно.