Фасолевый лес

– Может быть, хотите еще? – спросила Лу Энн.
– Нет, спасибо, – ответила Эдна, очевидно, привыкшая к роли агента по связям своей сестры с общественностью. – Вы, детки, приготовили прекрасный ужин.
Эсперанса показала мне на Черепашку. Она в первый раз за все это время улыбнулась, и меня поразило то, насколько она мила, если найти с ней общий язык. Но ее улыбка тут же погасла.
Черепашка, взяв в каждую руку по палочке, умудрилась подцепить кусочек ананаса. Мало-помалу она двигала ананас к своему открытому рту, но, к сожалению, палочки были длиннее ее рук; ананас на мгновение завис над ее головой, а затем упал ей за спину, на пол. Мы все рассмеялись и стали ее подбадривать, но она от изумления даже расплакалась. Я подхватила Черепашку и усадила себе на колени.
– Черепашонок! Разреши рассказать тебе историю, – сказал Эстеван. – Это – южноамериканская история диких индейцев о небесах и преисподней.
Миссис Парсонс чопорно поджала губы, но Эстеван продолжал:
– Если ты когда-нибудь соберешься посетить преисподнюю, ты увидишь комнату, похожую на кухню в этом доме. На столе там стоит горшок вкусного жаркого с изумительным ароматом. А вокруг сидят люди – так же, как сидим мы, только они умирают от голода. Они болтают на своих непонятных языках (он особенно пристально посмотрел на миссис Парсонс), но им не достается и кусочка этого восхитительного жаркого, что для них приготовил Господь. Как ты думаешь, почему?
– Потому что они давятся? Это их наказание? – предположила Лу Энн. Ад для нее, естественно, – это место, набитое острыми предметами и маленькими шариками еды, которыми можно легко подавиться.
– Нет, – сказал Эстеван. – Хороший вариант, но это не так. Они голодают потому, что у них в руках ложки с очень длинными ручками – вот такими.
Он кивнул в сторону швабры, которую я забыла убрать.
– Этими дурацкими длинными ложками люди в аду могут достать еду из горшка, но не могут отправить ее себе в рот. О, как они голодны! Как они ярятся и ругают друг друга! – сказал он, снова поглядев на Вирджи. Он явно наслаждался представлением.
– А теперь, – продолжил Эстеван, – заглянем на небеса. Там – такая же комната, как в аду, такой же стол, такой же горшок с жарким и такие же длинные, как швабры, ложки. Но люди, сидящие вокруг стола, счастливые и толстые.
– Именно толстые или просто сытые? – спросила Лу Энн.
– Просто сытые, – уточнил Эстеван. – Сытые и довольные! А почему, как вы думаете?
Подцепив своими палочками кусочек ананаса, он протянул его через весь стол Черепашке, и та, открыв рот, ухватила лакомство, словно только что родившийся птенец.
  
8. Чудо в Пёс-Сральт-парке
 
И тут случилось нечто вообще нелепое – мама решила выйти замуж. Ее избранником оказался не кто иной, как Гарланд Эллестон из местной мастерской по ремонту и покраске автомобилей. Она позвонила утром в субботу, когда я была у Мэтти, и новости мне передала Лу Энн. Я же, получается, узнала об этом самой последней.
Голос у мамы, когда я ей перезвонила, звучал странно. Она запыхалась, но, несмотря на это, сразу же стала говорить о Гарланде.
– Ты была во дворе? – спросила я ее. – Сажаешь космеи?
– Космеи? Ну что ты, еще даже не конец апреля. В маленькой клумбе сбоку у меня уже посажен душистый горошек, но никак не космеи.
– Я совсем забыла, – сказала я. – Тут у нас все наоборот. Половину здешних растений надо сажать осенью.
– Мисси, я вся на нервах, – сказала мама. Она звала меня Тэйлор в письмах, но еще не привыкла так меня называть по телефону. – С Гарландом и вообще. Он ко мне отлично относится, но все случилось так быстро, что я теперь не знаю, с какого конца свинью кормить. Как бы я хотела, чтобы ты была здесь и помогла мне разобраться.
– И я тоже.
– У вас там сажают осенью? И мороз не бьет?
– Нет.
По крайней мере, мама не забыла спросить про Черепашку.
– У нее все превосходно, – сказала я. – Трещит без умолку.
– Это она в тебя. Ты тоже не сразу начала, но уж потом тебя было не остановить.
  
Я удивилась, причем тут это. Все вели себя так, словно Черепашка была моя плоть и кровь. Какой-то получался заговор.
Лу Энн страшно хотела узнать все подробности предстоящей свадьбы, которых я не знала и знать не хотела.
– Каждый заслуживает свою порцию счастья, Тэйлор, – не отставала от меня Лу Энн. – А что у нее еще есть?
– У нее есть я.
– Нет тебя у нее, ты тут сидишь. Аризона для нее – все равно что Тайвань.
– Я всегда думала, что перевезу маму сюда. А она даже не посоветовалась со мной – раз, и уже решила выскочить за этого человекообразного красильщика-ремонтника!
– Ты просто ревнуешь.
– Это так смешно, что я забыла расхохотаться.
– Когда мой брат женился, – сказала Лу Энн, – у меня было ощущение, что он нас бросил. Просто однажды прислал нам письмо с крохотной фотографией – единственным, что мы там разглядели, были собаки. И сообщил, что женится на девушке по имени Волчица-Которая-Охотится-С-Первыми-Лучами-Солнца.
Лу Энн зевнула и передвинулась к краю скамейки – так, чтобы ее руки оказались на солнце. Она решила, что слишком бледна, и теперь хотела загореть.
– Бабулю Логан едва не хватил удар. И она все спрашивала: а эскимосы – это тоже люди? Думала, что они наполовину звери. А что тут еще подумаешь, когда у девушки такое имя? Но я привыкла. Мне даже нравится представлять, как он там живет на Аляске, и у него такие маленькие дочки, и все в больших меховых шубах. У меня даже в голове засело, что он там живет в снежной хижине-иглу, но уж это я, наверное, выдумываю.
Мы сидели с детьми в Рузвельт-парке, прозванном соседскими детьми Грязьвельт-парком и даже Пёс-Сральт-парком. Честно говоря, там и вправду было ужасно. Всего парочка дающих жидкую тень тополей с уродливо торчащими мертвыми ветвями да тощая пальма, настолько долговязая, что тень ее падала на крышу какой-то фабрики, дымящей в квартале от парка. Хилая травка пробивалась пучками между плешинами утоптанной земли – очень похоже на шкуру чесоточной собаки, а вокруг каждой мусорки созвездием раскинулись поблескивающие обертки от жевательной резинки.
– А ты посмотри на это с другой стороны, – говорила Лу Энн. – По крайней мере, в ней еще остался запал. Для моей мамы, сдается мне, как только папа умер, жизнь кончилась. Ты не поверишь, они даже заказали надгробный камень на двоих. Отец – справа, а слева уже выбито мамино имя. «Айви Луиза Логан. 2 декабря 1934 года —»… А дальше – пустое место. Каждый раз, когда я вижу это надгробие, у меня мурашки по коже. Как будто оно просто ждет, пока она закончит тут дела, и тогда можно будет заполнить пробел в надписи.
– Звучит так, будто она уже опустила одну ногу в могилу, – сказала я.
– Если бы мама снова вышла замуж, я бы на ее свадьбе сплясала джигу. Чокнулась бы от радости. Может, тогда она перестала бы приставать ко мне с просьбами вернуться к ним с бабушкой.
Дуайн Рей закашлялся во сне, и Лу Энн несколько раз покачала его прогулочную коляску. Черепашка копала землю пластиковой лопаткой, которую ей подарила Мэтти.
– Капуста, капуста, капуста, – повторяла она.
– Я даже знаю человека, который был бы от нее без ума, – сказала Лу Энн. – Тебе когда-нибудь попадался тот дядька, что продавал в центре овощи из грузовика?
Но, увы, Черепашке не суждено было поговорить с Бобби Бинго об их общем интересе к овощам. Тот исчез. Наверное, сбежал с чьей-нибудь матерью.
– Вряд ли твоя мать пошла бы замуж за Гарланда Эллестона, – сказала я, возвращаясь к своей больной мозоли.
– Конечно, нет! Этого красавчика уже захомутали.
– Лу Энн, тебе бы все шутить.
– А что делать? Я не возражала бы, если бы моя мать вышла даже за мусорщика.
– Но Гарланд Эллестон! Он же…
У меня едва не вырвалось «он же нам никто», но, конечно, я не это имела в виду.
– У него бородавки на локтях и брови сходятся на переносице.