Шарики патинко

Мы подходим к вольерам. Перед клеткой с ястребами дети бросают голубям кукурузу. Ястреб сидит к нам спиной на сухом дереве. Мы видим только его оперенье, ноги, крылья и втянутую шею. Зерна падают ему на голову, рассыпаются вокруг, но он не шевелится. Прилетевшие вороны прогоняют голубей. Они каркают, бросаются на решетку, пытаются схватить кукурузу. В конце концов ястреб встряхивает сильное тело. Шаг за шагом он взбирается на вершину дерева, пока его голова не касается решетки, и остается в таком положении, причудливо изогнув шею.
  
Миэко подходит ближе к нему.
— Как ты здесь оказался? — ласково спрашивает она.
— Понимаешь, — отвечаю я, — именно по этой причине я не люблю зоопарки, из-за клеток.
Она поворачивается ко мне.
— Я тоже больше не люблю их.
— Я думала, это тебя порадует.
— Я тоже так думала.
— Ты же сама хотела пойти в зоопарк.
— Это ты хотела. Мы сделали только то, чего хотела ты.
Миэко пристально смотрит на меня. Я сдаюсь:
— Ты выражаешься недостаточно вразумительно.
— Зато весьма сообразительно, — шутит девочка.
Все лани содержатся в общем загоне. Миэко забирается на ограждение и протягивает руку.
— Ты узнаешь их? Они такие же, как на Миядзиме? — весело спрашиваю я, не переставая думать об их сородичах в музее, которые ждут их, застыв навеки под легкую музыку из фильма про эволюцию.
Миэко тянет меня за руку дальше. Животные щиплют траву, не обращая на нее внимания. Я вынимаю испеченный бабушкой пончик и, стараясь остаться у девочки за спиной, вожу им в направлении ланей. Одна из них лениво поднимает нос, приближается. Останавливается. Придвигается ближе. Миэко дрожит от волнения:
— Онни, смотри…
В восторге она поворачивается ко мне. Я не успеваю спрятать пончик и делаю вид, будто ем его, но девочка все понимает и снова поворачивается к загону. Лань уже отошла.
Я кладу руку Миэко на спину:
— Знаешь, лани, которые живут в зоопарке, немного выродились…
— Это я выродилась, — говорит она, освобождаясь из-под моей руки.
Я не могу сдержать улыбку. Миэко бросает на меня грустный взгляд.
— Он совсем кривой, этот пончик, — замечает она.
Я отдаю ей его, показываю сумку и говорю, что бабушка напекла их много для нее. Миэко нюхает пончики, находит, что пахнет вкусно, но не притрагивается к угощению.
— А еще я принесла музыку в исполнении моего отца. Хотела также прихватить шарики патинко, но они тяжелые и грязные. Поверь мне, они того не стоят. Клянусь. Это не такие шарики, как ты думаешь, они не игрушечные.
Миэко едва слышно отвечает, что не хотела никаких игрушек. И вполне обойдется без шариков.
— А я завтра уезжаю. Везу бабушку и дедушку в Корею.
— Навсегда? — интересуется она.
Я мотаю головой. Девочка молча смотрит на меня.
— Что? — высоким голосом спрашиваю я.
Она откусывает пончик. Потом я улыбаюсь. Ничего. Она довольна. И желает нам счастливого пути.
Мы садимся в поезд в час пик и едем стоя, втиснувшись между пассажирами, наши сумки прижаты к икрам. Миэко не дотягивается до поручня, висящего над головой, и я придерживаю ее за пиджак.
— Я тут кое о чем думала, — говорит она через какое-то время. — Нужно умирать так, как линяют животные: чем больше стареешь, тем больше редеет кожа. В конце концов стали бы видны наши внутренности, вены, кости, чувства — всё. В то же время кожа была бы зеркалом, и люди отражались бы в нас, прежде чем мы сделались бы полностью прозрачными. В этот момент мы бы отдавали последнее дыхание своему ребенку.
— Ребенку?
— Да. Ведь он остается жить за нами.
Я поправляю: «после нас», а не «за нами». Девочка не отвечает.
— А если у человека нет детей? Или он этого не хочет?
Она размышляет. И говорит, что умирать все равно придется.
__________
Вагонная качка постоянно сталкивает нас.
Три станции мы проезжаем молча.
— А это не больно?
— Нет. Просто станет легче, и все.
Я провожаю Миэко до выхода со станции Синагава. На прощание отдаю ей диски и пончики. Ремни ее ранца немного ослабли, и я их подтягиваю. Она не возражает. В конце концов я хлопаю ее по плечу.
— Мы мало говорили по-французски…
— Да.
— Ты скажешь об этом маме?
— О чем?
— Что есть учителя намного лучше меня.
Миэко бросает на меня странный взгляд. Я начинаю смеяться, не снимая руки с ее плеча. Она тоже смеется. Наш смех переходит в хохот. Она обнимает меня за талию. Прохожие огибают нас на значительном расстоянии. Мы больше не можем смеяться.
— Ты прямо как моя мама, — говорит Миэко, прижавшись головой к моему животу.
Она крепче обнимает меня, потом отпускает, и не успеваю я и глазом моргнуть, как девочка пропадает в толпе.
Бабушка прижимает к стеклу ладони, такая маленькая, что помещается на сиденье в позе лотоса. С тех пор как мы вышли из дома, она следует за мной, не задавая вопросов.
В Хиросиме мы пересаживаемся на линию Саньё «Японских железных дорог» и едем до города Миядзимагути, откуда паром везет нас на остров Миядзима.
Наш пансион выходит окнами на море. В комнате недавно был ремонт. Пахнет бамбуком. С балкона открывается вид на паром и на тории — большой храмовый портик в воде. В свете заходящего солнца он кажется скорее оранжевым, чем красным, и я решаю, что цвет на фотографиях в туристических буклетах усилен.
Бабушка разворачивает футоны, застилает их бельем. Я изнурена, и хочется упасть и свернуться клубком до утра, но я знаю: если бабушка сейчас уснет, то разбудит нас посреди ночи, а потому предлагаю старикам прогуляться.
__________
Сейчас время отлива. На мелководье барахтаются утки. От храма Ицукусима до самого песка тянется, как кровавый след, дощатый ковер. Прежде чем войти туда, нужно миновать оранжевый деревянный ящик, откуда высовывается черная пластиковая голова лошади с глазами без зрачков. Я встаю на цыпочки, чтобы увидеть остальную часть ее тела, но в тени проступает только кормушка, наполненная монетами.
Мы немного прохаживаемся по берегу и возвращаемся в деревню. На торговой площади около тридцати стариков в спортивной одежде и с рюкзаками, жестикулируя, пытаются выстроиться перед фотографом. Они галдят, окликают друг друга, расставляя тех, кто пониже, впереди, а что повыше — позади. Заметив бабушку и дедушку, фотограф хватает их за воротники и запихивает в толпу, но другие старики возмущаются: «Они не с нами, они не с нами!»
И мамины родители, которые машинально подчинились указаниям фотографа, переходят из рук в руки, пока их не выталкивают в промежуток между двух женщин в синих кепках, которые фыркают на них.
Семеня, дедушка с бабушкой отходят подальше от группы и, обнявшись за плечи, топчутся на месте, ища меня взглядом. Я увожу их в сторону, к аквариуму, который можно посетить за несколько иен. Из-за ограды, за которой, видимо, находится зал для представлений, из репродуктора звучит: «Внимание, внимание! Встречайте морских львов!»
__________
Мы садимся на скамейку и наслаждаемся пончиками. К нам приближается семейство ланей. Бабушка делится с ними своей порцией, и они дерутся за угощение. Она раздает им лакомство прямо из мешочка. Я предостерегаю: не надо кормить диких животных. Бабушка возражает: пончики слежались, а лани голодные. Дедушка делает мне знак не настаивать. Мы смотрим, как бабушка кормит четвероногих попрошаек. Подходят их сородичи. Каждый раз, давая еду, бабушка восхищенно гладит их по голове.
  
Мы едим в ресторане угрей. Стены оклеены плакатами со знаменитыми борцами сумо. В Токио только что завершился большой турнир. На доске написан счет по результатам матчей. Какой-то мужчина в одиночестве хлебает суп. Пара молодых американцев заканчивает ужин, встает, бросает на нас взгляд и выходит. Я беру угря с рисом. Мякоть сладкая. Вкусно. Тает во рту.