Фазы гравитации
Толстуха вцепилась в Бедекера двумя руками.
– Дикки, нам пора. Безумно, просто безумно была рада повидаться. Забегай вечерком, полюбуешься на Ширли и близнецов. И запомни, я всю дорогу молилась за тебя. Все мы молились. Если бы не наши молитвы Господу, фиг бы вы вернулись с Луны.
– Буду знать, – кивнул Бедекер.
Сиррел порывисто поцеловала его в щеку и удалилась на пару с супругом. Бедекера еще долго преследовал зуд в щеке и запах кухонных полотенец. Он сел за стол и заказал очередную порцию пива.
– Артур у нас подрабатывает, на кладбище, – сообщил Фил Диксон, член администрации.
– У Вонючки Сиррел он третий по счету муж, – добавил Экройд, – и, похоже, не последний.
И тут Бедекера осенило.
– Вонючка Сиррел! С ума сойти!
Не считая того, что Сиррел вечно ходила за их компанией по пятам, он помнил, как однажды в пятом классе она прижала его на детской площадке, когда мимо проезжал кто-то на пони.
– Вот скажи, как у парней так получается? – Она ткнула пальцем в жеребца.
– Что получается?
Она наклонилась к самому его уху:
– Ходить с хером между ног.
Он тогда отшатнулся, покраснел и тут же разозлился на себя за слабину.
– Вонючка Сиррел, – пробормотал Бедекер. – Боже мой! – Он допил свой бокал и сделал знак волонтеру в фирменной кепке «Легиона», чтобы повторил.
* * *Цветов не было, но за могилами явно ухаживали. Бедекер снял солнечные очки. Два серых гранитных надгробия различались только надписью:
ЧАРЛЬЗ С. БЕДЕКЕР 1893–1956
КЭТЛИН Э. БЕДЕКЕР 1900–1957
На кладбище, окруженном с трех сторон лесом, а с севера – кукурузными полями, стояла тишина. На востоке и западе овраги обрывались к невидимым ручьям. Как-то во время отпуска дождливой весной сорок третьего или сорок четвертого отец повел Бедекера к южным холмам на охоту. Мальчик покорно тащил заряженную двустволку и мелкашку 22-го калибра, но стрелять белку отказался, пребывая тогда на скоротечной стадии пацифизма. Отец, конечно, разозлился, но виду не подал, просто всучил сыну пропитанный кровью холщовый мешок с мертвыми тушками.
Опустившись на колено, Бедекер выдергивал молодую поросль, обрамлявшую могилу матери. Прикрыв глаза очками, размышлял о теле, погребенном в жирный чернозем Иллинойса, о материнских руках, обнимавших его, плачущего, в синяках после очередной драки в садике; эти руки убаюкивали, когда он просыпался по ночам от кошмара и, всхлипывая, лежал в темноте. Сперва раздавалось легкое шуршание маминых тапочек по полу, за ним следовало мягкое, спасительное прикосновение, дарующее чистоту и покой.
Выпрямившись, он резко повернулся и зашагал прочь. Фил Диксон из администрации как раз собирался домой поужинать и с радостью вызвался подбросить уважаемого гостя до кладбища. Решив не злоупотреблять любезностью, Бедекер сказал, что в город намерен возвратиться пешком.
Закрыв калитку на засов, он напоследок оглядел кладбище. В траве стрекотали кузнечики. Где-то за деревьями жалобно мычала корова. Даже с дороги Бедекер различал три места, пустовавших подле могилы родителей, – для него и сестер.
Рядом затормозил пикап. С водительского сиденья высунулся мужчина с красным обветренным лицом и песочной шевелюрой.
– Ричард Бедекер, да?
Рядом с водителем сидел молодой парнишка. Сзади на стеллаже стояли две винтовки.
– Верно, – подтвердил Бедекер.
– Я так и подумал. Читал в принсвилльском «Кроникл», что ты собираешься в наши края. Мы вот с Галеном решили смотаться в Глен-Оук, на барбекю к «оптимистам». По пути еще тормознем у «Одинокого дерева», бахнем холодненького. Ты, смотрю, без машины. Подбросить?
– Да, – Бедекер снял очки, аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман. – Спасибо огромное.
* * *Водитель успел поведать, что раньше «Одинокое дерево» располагалось в четверти мили на юго-запад, аккурат на пересечении шоссе и проселочной дороги. Одинокое дерево, высокий дуб, по-прежнему там. Когда в тридцатые в Пеории ударила засуха, хозяева заведения взяли руки в ноги и перебрались в округ Джубили. Вот уже сорок пять лет «Одинокое дерево» стоит у кромки леса, на вершине второго холма к западу от кладбища Голгофы. Холмы крутые, дорога узкая. Бедекер припомнил, как еще мать рассказывала, будто не один завсегдатай «Дерева» отправился прямиком на кладбище, столкнувшись лоб в лоб с другой машиной на очередном бугре. Во время войны число жертв сократилось в связи с экономией бензина и отправкой призывников на фронт. Приезжая в увольнение, отец захаживал в «Дерево». Бедекер помнил, как пил лимонад «Орандж-Несбит» под теми же темными сводами, где сейчас заказывал ирландский виски и пиво. Он покосился на потрескавшийся кафельный пол, словно ожидал увидеть там окровавленный мешок с тушками.
– Не вспомнил меня? – спросил вдруг водитель, представившийся Карлом Фостером.
Бедекер отхлебнул виски, вглядываясь в красное, обветренное лицо и прозрачные голубые глаза.
– Нет, – признался он наконец.
– Неудивительно, – ухмыльнулся фермер. – Мы вместе учились в четвертом классе, только меня оставили на второй год, а вас с Джимми перевели в пятый.
– Карл Фостер… – повторил Бедекер и, подавшись вперед, схватил мужчину за руку. – Карл Фостер! Точно! Ты же сидел перед Кевином, за этой… как ее… девчонкой с челкой и… – Он замялся.
– Здоровыми сиськами, – подсказал Фостер. – По крайней мере, для четвертого класса. За ней самой. Донна Лу Бейлор. Она потом вышла замуж за Тома Хьюфорда. Кстати, познакомься, это мой зять Гален.
– Очень приятно, – Бедекер обменялся с парнем рукопожатием. – Слушай, Карл, мы же вместе были в бойскаутах, да?
– Ага, – подхватил Карл. – А старик Михан был начальником отряда. Он все повторял, что из хорошего скаута получится хороший солдат. Еще вручил мне дебильный значок за опознавание самолетов. Я как дурак сидел до двух ночи на сеновале с карточками силуэтов и бдел. А покажись и впрямь в небе вражеский самолет, хрен его знает, что стал бы делать. В нашу глухомань и телефон-то провели только в сорок восьмом!
– Карл Фостер… – покачал головой Бедекер и знаком попросил бармена повторить.
Позже, когда по земле уже стелились длинные тени, приятели засобирались отлить и пострелять крыс.
– Гален, тащи мелкашку, – велел Фостер.
Стоя на краю оврага, мужчины облегчались на кучи мусора, скопившиеся за пятьдесят лет. Внизу валялись ржавые сетки от кроватей, старые стиральные машины, бесчисленные консервные банки. На самом дне виднелся изъеденный ржавчиной кузов «Хадсона» тридцать восьмого года… Экземпляры посвежее образовали кучу высотой в добрую сотню футов, смешиваясь с уже утратившим облик хламом. Фостер застегнул брюки и забрал у зятя ружье.
– Ну и где твои крысы? – Бедекер отшвырнул пустой стаканчик и открыл банку пива.
– Сейчас шуганем паразитов, – Фостер прицелился и выстрелил в уже изрешеченное пулями корыто шестью десятками футов ниже. Тут же в разные стороны метнулись серые тени. Фостер перезарядил и выстрелил снова. Раздался пронзительный визг. Фостер передал ружье Бедекеру.
– Спасибо, – буркнул Бедекер, целясь в смутный силуэт возле допотопной радиолы «Филко». Грянул выстрел, но тень не шелохнулась.
Фостер заговорил, не вынимая изо рта тлеющей сигареты.
– Писали, ты вроде служил на флоте? – Метко пущенная пуля пробила коробку из-под хлопьев. Серые тени с визгом заметались по помойке.
– Давным-давно, – ответил Бедекер, забирая ружье. – Полетал немного в Корее. – Выстрел был почти без отдачи.
– А я не служил. – От каждого слова у Фостера подпрыгивала на губе сигарета. – Грыжа. А в людей стрелял?
Бедекер замер, не донеся пиво до рта. Потом отставил банку и вскинул ружье.
– Ладно, можешь не отвечать, – отмахнулся Фостер. – Не мое собачье дело.
Прищурившись, Бедекер спустил курок. Раздался гулкий хлопок, и старая стиральная доска с грохотом опрокинулась.