Красный Вервольф 5 (СИ)

— После того, как графа убили, меня с пристрастием допрашивали в гестапо.
— Тебя били⁈
— Нет. До этого не дошло. Они были очень вежливы, но при этом перетряхнули все мое нижнее белье… Речь шла о связи женщины арийской расы с унтерменшем… С тобой — то есть… Меня спасло только то, что ты фольксдойче… То есть — не совсем русский. Ведь ты — фольксдойче?
— А если — нет? Это что-то изменит в твоем отношении ко мне?
  
Она вдруг рванулась ко мне, обняла, прижалась, зашептала горячо:
— Нет, любимый! Ничего не изменит! Мне наплевать на Розенберга и его расовую бредятину. Я хочу только, чтобы поскорее кончилась эта проклятая война, чтобы мы уехали из этого ужасного города, в Германию, я хочу родить тебе полдюжины маленьких полукровок, за которых я перегрызу горло любому!
— Тогда помоги мне закончить эту войну, — шепотом ответил я, расстегивая молнию на спине, что удерживала ее длинное, черное платье.
— Я помогу, милый! — задыхаясь от вожделения, бормотала она. — Надо будет — умру за тебя! Я их ненавижу!
Поведя плечами, она сбросила платье, оставшись в прозрачной комбинашке. У меня уже не хватило терпения раздеть ее полностью. Да и она не слишком была щепетильна с моим вечерним костюмом. Полураздетые, мы рухнули на кровать, а дальше началась такая сумасшедшая скачка, что не будь дом Сухомлинского построен лет двести назад, когда такие здания возводили с огромным запасом прочности, как крепости, он бы заходил ходуном. Признаться, я и думать забыл, что совокупляюсь с этой немкой по долгу службы. И она это почувствовала.
— Ты был сегодня как лютый зверь, — еле слышно сообщила Марта, когда мы обессиленные лежали на растерзанной постели. — Никогда ты таким не был, милый… Раньше ты пользовался мною, как любой мужик, а сейчас… Ты как влюбленный оборотень… Мой Красный Вервольф…
Утром я вызвал Глашу и велел ей проводить гостью в ванную. Горничная посмотрела на меня с обидой, но выполнила поручение. Пока Марта мылась и приводила себя в порядок, я направился к князю. Аскольд Юрьевич вставал ни свет, ни заря. Сам говорил, что эта привычка осталась у него еще с кадетского корпуса. Так что разбудить его я не боялся. Старик сидел у пылающего камина, закутавшись в свой любимый шлафрок и задумчиво попивал кофе. Увидев меня, он заговорщически подмигнул.
— Доброе утро, Аскольд Юрьевич! — поздоровался я.
— Доброго утречка, Базиль! Как почивали-с?
— Превосходно!
— А наша немецкая гостья?
— Вашими молитвами, — откликнулся я. — Собственно о ней я и хотел с вами поговорить, ваша светлость.
— Вы хотели бы, чтобы она осталась жить у нас? — проницательно заметил Сухомлинский.
— Совершенно верно!
— Дом большой и мне, старику, будет веселее.
Ишь ты, раздухарился, старый пенек. Хватит с тебя и Глафиры.
— Благодарю вас, Аскольд Юрьевич!
— Фрау Зунд, если не ошибаюсь, служит у Тодта? — осведомился старик.
— Да, вероятно…
— Что ж, это весьма полезное знакомство… Я хотел бы побеседовать с нею.
— В таком случае, я приглашу ее к завтраку?
— Всенепременно, Базиль! Если не захотите лишить меня удовольствия побеседовать с милой женщиной.
Я не захотел. Завтрак прошел в непринужденной обстановке. Кроме чисто светской болтовни, вести которую старый князь был мастак, обсуждались и вполне деловые вопросы. Сухомлинского интересовала возможность сотрудничать с «Тодтом» в плане поставок древесины. Аскольд Юрьевич приехал из Парижа не только для того, чтобы вновь завладеть фамильной собственностью. Из некоторых его обмолвок, я сделал вывод, что дальнейшие жизненные планы этого семидесятилетнего старика связаны отнюдь не с родиной предков.
Князь нацелился на США, а для переезда за океан требовались деньги, ибо Сухомлинский не собирался влачить жалкое существование где-нибудь на Брайтон-бич, он намеревался обустроить свою жизнь с чисто американским комфортом, жениться и оставить состояние детям. Ну или хотя бы — тем, кого он будет считать своими детьми. Поэтому в Нью-Париже князь развернул бурную коммерческую деятельность, безжалостно вырубая леса на своих родовых вотчинах. Меня он тоже подключил к своим операциям.
Все-таки как никак я его «родственник». Я не возражал. Ведь по делам «дядюшки» я мог выезжать за пределы Пскова с надежной ксивой. Ну а то, что в местах, куда я выезжал, потом обнаруживались изуродованные Красным Вервольфом трупы немецких военнослужащих и их пособников, так это чистое совпадение. Даже в СД никому не могло прийти в голову связать эти убийства со мною. Во-первых, я был представителем солидной фирмы, принадлежащей лояльному гражданину Великого Рейха, а во-вторых, я же не один выезжал.
После завтрака я отправился провожать Марту к месту ее нынешней службы. Меня очень интересовала контора «Тодта», ибо из истории Великой Отечественной войны мне было известно, что сия организация нередко служила крышей для различных учреждений «Абвера». Поначалу я планировал проникнуть туда через Магду, но теперь у меня есть кое-кто получше. Тем более, «Тодтом» заинтересовался и князь тоже. И если Марта начнет ему помогать, то и мне будет легче туда сунуться.
— Я все утро думаю, чем я смогу тебе помочь, — угадав о чем я думаю, проговорила моя спутница.
— Ну и что ты надумала? — осторожно спросил я.
— Я могу передавать тебе копии некоторых документов, которые перепечатываю.
— Это смертельно опасно, — с искренней заботой сказал я. — Попадешься, и гестаповцы больше не будут вежливыми… Как у тебя с памятью?
— Не жалуюсь. Во всяком случае, я помню каждую минутку, проведенную с тобой.
— Вот и отлично! Сами документы мне не нужны, достаточно если ты будешь пересказывать мне их содержание.
— О, милый! Ты такой заботливый! — растрогано воскликнула Марта, едва не кинувшись мне на шею.
На улице было слишком людно для жарких объятий русского и немки. Я проводил любовницу до ворот Довмонтова города. Она подошла к часовому, протянула ему пропуск. Изучив его, солдат кивнул и пропустил машинистку к калитке. Я лениво, как и подобает прожигателю жизни, побрел в сторону городского центра. Скользнул скучающим взглядом по веренице военных грузовиков, которая выезжала из ворот «Тодта». Судя по наглухо затянутым брезентом кузовам, везли они отнюдь не стройматериалы.
Проходя мимо виселицы, я с тревогой всмотрелся в опухшие от побоев лица повешенных. Нет ли среди них знакомых. Например — Митьки. Слава богу, его среди казненных не оказалось. Значит, не попался ночью. Я скрестил пальцы, мысленно пожелав парню удачи. Не сказал бы, что этот малолетний бандюга мне нравится, но все же он был своим. Такая вот странная судьба у нас. Сошлись на военной тропке те, кто в мирной жизни на одном гектаре бы даже гадить не присели.
— Кута торопишься, тетка! — услышал я мерзкий эстонский говорок. — Что у тепя в кошелке, показывай!
Я оглянулся. Обычная для оккупированного городка картинка. Патруль из эстонских националистов пристает к мирной жительнице. Белесые сытые рыла, красные от самогона носы, белые повязки полицаев. Полная безнаказанность и наслаждению властью над беззащитными людьми. Этого я уже насмотрелся. Куда больше меня заинтересовала женщина, которую они избрали в качестве объекта для издевательств. На вид ей около пятидесяти. Одета как обычная горожанка — длинная темная юбка, облезлая шубейка, черный в белый горошек платок. А вот глаза умные, в них ни капли страха, только глубочайшее презрение.
— А она еще ниче сепе! — подхватил другой полицай. — Кожа клаткая и шопа, как и у моей папёнки… Тавай, пратва, тащи ее за тот сарай, оприхотуем на троих…
— Руки убери, недоносок! — резко произнесла незнакомка.
— Ах ты русская курва! — озлобился один из полицаев. — За это я путу иметь тебя в рот…
Его дружки подхватили дерзкую горожанку и потащили за сарай. Она не издала ни звука, только бешено извивалась. Третий полицай воровато оглянулся. Увидел меня, качнул стволом винтаря, дескать, проходи мимо, пока цел, и кинулся за напарниками следом. Я тоже оглянулся. Немецких солдат поблизости не оказалось, а псковитяне торопились как можно скорее миновать место, где вот-вот должно было совершиться насилие. Это равнодушие к чужой беде меня сейчас более, чем устраивало. Красный Вервольф в зрителях не нуждается.