Взята (ЛП)

          Я наклоняюсь ближе к ней, вдыхаю аромат. Она немного дрожит.
          — Это очень плохо, потому что я люблю игры, - говорю я.
          Я отступаю назад, оглядываю ее, возвращаюсь на свое место, беру свой напиток и делаю глоток. Я снова закидываю ногу на колено.
          — У тебя отвратительная обувь.
          — Они мне нравятся, - она смотрит на это сверху вниз, слегка ухмыляется мне, когда снова смотрит на меня.
          — Выпьешь? - спрашиваю я ее, потягивая свой напиток.
          Она отрицательно качает головой.
          — Садись.
          — Я в порядке.
          — Ты собираешься стоять еще четыре часа? - она смотрит мимо меня в окно, но все еще ночь.
          — Куда мы направляемся?
          — Венеция.
          — Венеция? Как в Италии?
          — Да.
          — Но... ты не можешь..., - она садится на край кровати, почти падает на нее, и опускает рукава красивого черного платья на ладони.
           Я замечаю странные кольца у нее на пальце.
          Она поворачивается ко мне с чем-то похожим на надежду в глазах.
          — У меня нет паспорта.
          — Тогда я немедленно остановлю капитана, - я чуть не начал смеяться, - скажу ему, чтобы развернул самолет. Отменю все это дело, -  я гашу эту надежду, как свечу, и знаю, что это жестоко, но это слишком легко. Я не могу устоять. И действительно, как будто паспорт имел бы значение, если бы это было правдой.
         — У меня есть твой паспорт. Твоя мать знала правила. Все было устроено, как и должно быть.
         —Ты придурок.
         Я пожимаю плечами.
         Она прижимает кулаки ко лбу и крепко зажмуривает глаза: - Я не понимаю.
         — Мы едем в поместье Скафони в Венеции. Здесь не так уж много нужно понимать. Тебе будет удобно...
         — Удобно? - она бросает взгляд на меня, - Я буду чувствовать себя как угодно, только не комфортно. Твои братья смотрят на меня, как на кусок мяса. Твоя мать выглядит так, словно хочет пырнуть меня ножом. И ты... ты...
          Я уже стою на ногах, и она тоже: — Никто не собирается тебя колоть, Хелена. Не драматизируй.
          — Не драматизируй? - она останавливается и смотрит на меня снизу вверх.
          Я не комментирую данный момент. Знаю, ей потребуется время, чтобы смириться с данной ситуацией и принять ее.
          — Тебе это кажется смешным? Посадил меня и моих сестер на блоки, как будто мы рабы, выставленные на аукцион, одел нас в ветхий старый... пергамент...
          — Вряд ли это был пергамент...
          — Разглядывая нас, одну за другой, оценивая нас, пока твои братья смотрят. Один из которых едва мог удержать свой член в штанах, пока ты... ты...
          — Успокойся, - предупреждаю я, и когда я делаю шаг к ней, она отступает.
          — Пока ты прикасался ко мне так, как ты это делал. Вы больны, все вы, но особенно ты! Ты думаешь, это смешно? Похищение - это смешно? Делать кого-то рабом для тебя, для твоей семьи, это смешно?
  
          — Не просто кто-то, - говорю я, сокращая расстояние между нами, чтобы она оказалась спиной к стене.
          — Ты, - она поднимает руку, чтобы дать мне пощечину, но я ловлю ее за запястье.
          — Никогда так не делай.
          Она пытается сделать тоже самое другой рукой, но и ее я  ловлю. Я поднимаю их над ее головой и наклоняюсь к ней, прижимая ее спиной к стене.
          — У тебя проблемы со слухом, Девочка-Уиллоу?
          — Меня зовут Хелена.
          — Тебя зовут Девочка-Уиллоу, когда я так хочу и я хочу, чтобы это была Девочка-Уиллоу.
          Она пытается высвободить руки, но она в ловушке. Когда Хелена пытается удержать меня, я зажимаю ее ногу между своих бедер. А потом она делает нечто совершенно неожиданное.
          Она плюет.
          Прямо мне в лицо.
          Инстинктивно я перекладываю оба ее запястья в одну из своих рук и поднимаю руку ладонью вверх, готовый нанести удар, но она издает полу-крик, и я останавливаюсь, потому что, черт возьми, что я делаю?
          Ее глаза огромны, и я задаюсь вопросом, не шокирована ли она тем, что только что сделала, так же, как и я.
          Я люблю свою руку, ту, которая была готова дать ей пощечину и вытереть слюну, гнев нарастал во мне, как лава, поднимающаяся из вулкана на грани извержения.
          Я хватаю ее за челюсть и заставляю поднять лицо. Смотрю на ее черты, красивые и нежные. Она намного меньше меня. Моя рука рядом с ее лицом, она огромная.
          — Будь осторожна, Девочка-Уиллоу. Я могу раздавить тебя, - когда она моргает, слезы текут по ее щекам.
          Я наблюдаю за ней: даже дикие лошади не смогли бы отвлечь мое внимание от нее. Я теряюсь в ее печальных, испуганных глазах цвета полуночи. Синева светлеет, когда она плачет, и сейчас она такая чертовски красивая, такая мягкая, уязвимая и испуганная, с мокрым лицом, припухшими губами и широко раскрытыми глазами.
          Некоторые женщины красивее всего, когда плачут. Она одна из них. И я хочу ее слез. Это отвратительно, я знаю. Болезнь. Я болен. Но я хочу их.
          — Ты же не раздавишь меня? - спрашивает она едва слышным шепотом, - Но это все, что ты будешь пытаться делать? Все твои братья будут пытаться делать?
          Я отпускаю ее и отступаю назад. Я понимаю, что это значит. Мы не берем Девочку Уиллоу за ее разговорные навыки. Она будет нашей игрушкой во всех отношениях. И в этой части я не могу отмахнуться от того факта, что это меня беспокоит.
          — Ты остаешься здесь и попытаешься обдумать своё поведение.
          — Остаться здесь? Куда бы я пошла? Мы в гребаном самолете.
          — Потрать это время, чтобы, блядь, смириться с тем фактом, что ты принадлежишь
мне.
          — Пошел ты, - я фыркаю.
          — Хочешь совет, Хелена? - спрашиваю я, беря ее за руки. Сжимаю, - попробуй придумать, как не злить меня. Это может помочь тебе вспомнить, что ты принадлежишь мне. Что я твой хозяин, и что мне будут повиноваться. Все ясно?