Взята (ЛП)
Я терпел ее гнев весь свой семнадцатый год. Я был мужчиной, и все же я терпел ее наказания до тех пор, пока не смог вынести еще одной минуты ее ненависти.
Я помню, как в последний раз она приказала мне раздеться. Я помню свою ярость. Той ночью я сломал ее проклятую трость пополам и потащил ее к столбу для порки.
Никогда больше она не поднимала на меня палец, не повышала на меня голос и не осмеливалась ослушаться меня.
До сих пор нет.
Я думаю о своей матери. Мне было два года, когда она умерла, но я помню, что она была доброй и нежной. Я помню, как любил ее.
Я не понимаю, как Люсинда могла так сильно отличаться от моей матери. У них общая кровь, и все же они похожи как день и ночь.
Воспоминание о отметинах на Хелене заставляет меня вспомнить времена, когда нас заставляли смотреть, как Люсинда наказывает последнюю Девочку Уиллоу, Либби. То, что она пережила от рук Люсинды, вызывает у меня отвращение. Но что делает меня неудачником, так это то, что мой отец был слишком слаб, чтобы остановить это, хотя я знаю, что по-своему он любил Либби Уиллоу.
Может быть, именно поэтому Люсинда так сильно ненавидела ее и так жестоко наказывала.
Я должен быть осторожен с Хеленой. Я не могу позволить Люсинде сделать с ней то, что она сделала с Либби. У меня нет никакого интереса быть ее спасителем, но я буду тем, кто сломит ее, а не Люсинда.
Я делаю шаг вправо, к следующему имени, высеченному на черном мраморе. К тамошним датам.
Тимоти Скафони. Старше меня на тринадцать минут. Он прожил три дня. Моя мать думала, что проклятие было снято, и в некотором смысле так оно и было. У нее были близнецы — других близнецов в роду Скафони не было, — и я выжил.
Рядом с надгробием моего брата стоит надгробие моей матери, Саманты. Я стряхиваю пыль с камня и протираю гравировку с ее именем. Прошло много времени с тех пор, как она умерла.
Я беру три свечи, лежащие рядом, зажигаю их и ставлю перед каждым из маркеров. Затем, не произнеся ни слова молитвы, я выхожу из мавзолея и направляюсь к дому.
Седьмая глава
Хелена
Когда я просыпаюсь утром то с удивлением обнаруживаю, что шторы задернуты. Я не вставала после ухода Себастьяна. Каждый раз, когда я просыпалась, снова закрывала глаза, все еще надеясь, как трусиха, что это был сон. Все еще надеясь, что в следующий раз, когда я открою глаза то буду в своем собственном доме, в своей собственной постели.
Я медленно сажусь, преодолевая боль, потому что мне нужно в ванную. Я заставляю себя сесть на край кровати. Заставляю себя почувствовать боль моего первого избиения от рук Скафони, потому что я никогда не хочу забыть жестокость, жестокость этой семьи.
Люсинда Скафони с удовольствием нанесла мне наказание. Это не было ядром для того, чтобы убить меня.
Я думаю о тете Либби, удивляюсь тому, через что она прошла. Я думаю о том, что Люсинда спросила меня, видела ли я спину моей тети.
Мне было пять, когда она вернулась домой из своего «путешествия», и мои воспоминания «затуманены», но образ ее спины я никогда не забуду. В тот день, когда я их увидела, она выходила из душа, когда я ворвалась в ее комнату, удивив тем самым ее. Я помню, как спрашивала ее об узорах у нее на спине, спрашивала, не татуировка ли это, потому что я никогда не видел ничего подобного.
У нее не было возможности ответить мне, потому что моя мать ворвалась в комнату и вынесла меня, отчитывая меня за то, что я не должен входить в чью-либо комнату без стука. Теперь я знаю почему.
На тумбочке стоит баночка со сливками. Я беру его, открываю, нюхаю и читаю этикетку. Это охлаждающий крем. Для моей задницы, я думаю.
Я откладываю это, скорее раздражённая, чем благодарная, потому что, когда ты назначаешь наказание, тебя не прощают жалкой попыткой уменьшить боль. Я никогда не прощу Себастьяна за то, что он сделал.
Я встаю и иду в ванную. Первое, что я делаю, это поворачиваюсь спиной к зеркалу и смотрю на себя, смотрю на повреждения, и у меня перехватывает дыхание.
Девять сердитых красных линий отмечают мой зад, все в плотном, аккуратном ряду. У нее опытная рука. Кожа местами в синяках, синеет, но эти линии ярко-красные. Я протягиваю руку назад, чтобы пощупать кожу. Она приподнятая и нежная на ощупь. Я буду чувствовать это в течение следующих нескольких дней или даже недель.
Я не мылся с самого экзамена. Я залезаю в душ и включаю воду. Делаю его настолько холодным, насколько могу выдержать, потому что горячая вода обжигает. Как и вчера, я не тороплюсь. Я привыкла. Мне всегда доставляло удовольствие долго принимать душ, израсходовав всю горячую воду. Мои сестры всегда жаловались.
Это воспоминание заставляет меня улыбнуться. Я скучаю по ним. Интересно, позволит ли он мне как-нибудь связаться с ними или с тетей Хеленой? Может быть, ему будет так плохо, что он скажет «да», если я спрошу сегодня.
Когда я возвращаюсь в спальню, раздается стук в дверь. Она открывается. Входит та же вчерашняя девушка, и мы обе краснеем. Она знает, что они сделали со мной. Она была свидетельницей моего унижения. На мгновение я задаюсь вопросом, была ли она той девушкой, которую Итан использовал, чтобы справить нужду.
Боже, я думаю, меня бы стошнило, если бы у меня что-нибудь было в желудке.
Она ставит поднос с едой на стол и убирает старый. Наверное, Себастьян прислал ужин, но я даже не заметила.
— Спасибо тебе.
Она кивает, тепло улыбается и уходит. Я наливаю себе чашку кофе и замечаю, что на этот раз они не принесли чай. Я съедаю все три круассана, один простой, два шоколадных. Я умираю с голоду. Затем я беру гроздь винограда, подхожу к окну, открываю его и смотрю на улицу, пока засовываю одну за другой в рот.
Когда дверь открывается без стука, я вздрагиваю и поворачиваюсь, чтобы увидеть Себастьяна, входящего внутрь. Я встаю и прижимаю к себе полотенце, с трудом проглатывая последнюю виноградину.
Он смотрит на меня и коротко улыбается. Он несет коробки, одну большую с розовым бантом, другую поменьше. Коробка из-под обуви, я думаю.
— Доброе утро.
— Так ли это?
— Как ты себя чувствуешь?
— Прекрасно, - я фальшиво улыбаюсь.