Маленькие женщины, или Детство четырех сестер

— Сядьте и подождите, пока я сниму все это, мне нужно посоветываться с вами об очень серьёзном деле, — сказала Эмми, вдоволь нахваставшись своим великолепием и загнав Полли в угол. — Эта птица — просто мое наказание, — продолжала она, — снимая малиновую пирамиду с своей головы, пока Лори усаживался верхом на стул. — Вчера, пока тётя спала, а я старалась сидеть смирно как мышка, Полли начал кричать и хлопать крыльями в своей клетке, так что я пошла его выпустить и нашла там большего паука. Я его выкинула оттуда, и он пополз под книжный шкаф; Полли прямо пошел за ним, наклонился, заглянул под шкаф и уморительно сказал, подмигивая как всегда глазом: «Выйди и погуляй, мой милый». Я не могла удержаться от смеха, и тут Полли начал клясться, божиться, и тётя проснулась и разбранила нас обоих.
— Ну, что ж, паук принял приглашение старого хрыча? — спросил Лори, зевая.
— Да, он вышел из-под шкафа, и Полли убежал, испуганный до смерти, и взобрался на тётино кресло, крича: «Держи его! Держи его!», пока я ловила паука.
— О Боже! это ложь! — закричал попугай, принимаясь клевать сапоги Дори.
— Уж свернул бы я тебе шею, если бы ты был мой, старая ты дрянь, — закричал Лори, показывая кулак попугаю, который склонил голову набок и важно прохрипел: «Аллилуйя! Да будет благословение на твои пуговицы, милый!»
— Теперь я готова, — сказала Эмми, запирая шкаф и вынимая бумагу из своего кармана. — Пожалуйста, прочтите это и скажите мне, законно это и справедливо ли? Я чувствовала, что мне следовало это сделать, потому что жизнь подвержена таким случайностям, а между тем я не хочу чувствовать какое-нибудь угрызение совести в виду могилы.
Лори закусил губы и, отвернувшись немного от меланхолической собеседницы, прочел следующий документ, с подобающей важностью, принимая в соображение и орфографию:
 
«Моя последняя воля и завещание
 
Я, Эмми Кортис Марч, будучи в полном рассудке, отказываю и завещаю всю мою земную собственность, нижепоименованную, — как-то:
 
Моему отцу — мои лучшие картины, рисунки, географические карты и произведения искусства, включая и рамки. Также мои 100 ф. ст., чтобы употребить по его желанию.
 
Моей матери — всю мою одежду, кроме голубого передника с кармашками, также мои портрет и мою медаль, с нежной любовью.
 
Моей милой сестре Маргарите я отказываю: мое бирюзовое кольцо (если оно у меня будет), также мой зеленый ящик, что с голубями на крышке, потом кусок настоящего кружева для воротничка и сделанный мною ее портрет — как воспоминание об ее «маленькой девочке».
 
Джо я оставлю мою брошку, ту, что залеплена воском, и также мою бронзовую чернильницу — крышку от нее она сама потеряла — и моего драгоценного гипсового кролика, так как мне очень жаль, что я сожгла ее историю.
 
Бетси (если она переживет меня), я оставляю: моих кукол, маленькое бюро, веер, полотняные воротнички и мои новые туфли, если они будут ей впору (потому что она будет худая, когда выздоровеет.) При этом оставляю ей также мое сожаление в том, что смеялась над старой Жанной.
 
Моему другу и соседу Теодору Лоренцу завещаю свой портфель и глиняную модель лошади, хотя он уверяет, что она без шеи. Также, в благодарность за участие в часы скорби, какую он хочет из моих артистических работ: Богоматерь из них самая лучшая.
 
Нашему почтенному покровителю мистеру Лоренцу отказываю мой красный ящик с зеркалом на крышке; он отлично пригодится для его перьев и будет напоминать ему о почившей девочке, которая благодарит его за всю доброту, оказанную всему ее семейству, особенно к Бетси.
 
Я хочу, чтобы моей любимой подруге Китти Браун отдали мой голубой шелковый передник и кольцо из золотого бисера, с поцелуем от меня.
 
Анне я оставляю картон, которого ей хотелось, и всю мою починку в нем лежащую, надеясь, что она «как взглянет, так и помянет».
 
А теперь, распределивши все мое ценное имущество, я надеюсь, что все будут довольны и не будут порицать умершую. Я прощаю всем и верю, что все мы снова встретимся, когда прозвучит труба воскрешения. Аминь.
  
К этой воле и завещанию прилагаю мою руку и печать сего ноября 20-го дня года 1861-го.
 
 
 Эмми Кортис Марч. 
 
 
Свидетели:
 
Эстель Валькор.
 
Теодор Лоренц».
 
Имя Лори было подписано карандашом, но Эмми объяснила, что он должен переписать его снова чернилами, а затем все аккуратно запечатать в пакет.
— Что это вам пришло в голову? Разве кто-нибудь рассказал вам, как Бетси раздавала свои вещи? — спросил Лори серьёзно, когда Эмми положила на стол кусочек красной тесьмы и сургуч и поставила перед ним свечку и чернильницу.
Она объяснила и тотчас же спросила с беспокойством:
— Что такое о Бетси?
— Мне жаль, что я упомянул об этом; но так как дело уж сделано, я вам расскажу все. Один раз она почувствовала себя так нехорошо, что передала Джо о том, что желает отдать свое фортепьяно Мегги, птичку — вам, а бедную старую куклу — Джо, надеясь, что она будет её любить ради нее. Она очень жалела, что ей нечего больше дарить, и поэтому хотела оставить свои локоны всем нам, остальным, и самый нежный поклон дедушке. Но между тем она и не думала писать завещания.
Лори подписывался и печатал, пока говорил, и до тех пор не поднимал глаз, пока крупная слеза не капнула на бумагу. Личико Эмми было очень грустно, но она только сказала: «Не прибавляют ли к завещаниям приписок иногда?»
— Да, они так и называются «приписями к духовной».
— Ну, так припишите к моей, что я желаю, чтобы обрезали все мои локоны и раздали их моим друзьям. Я забыла про это; но надо, чтобы это было сделано, хотя это обезобразит мое лицо.
Лори прибавил и это, улыбаясь последней и величайшей жертве Эмми. Потом он около часу поиграл с ней и очень интересовался всеми ее испытаниями — как она выражалась. Но когда он стал уходить, Эмми остановила его, и прошептала дрожащими губами:
— Есть ли в самом деле какая-нибудь опасность для Бетси?
— Я боюсь, что есть; но мы должны надеяться на лучшее, и потому не плачьте, милая, — и Лори обнял её одной рукой с таким братским движением, что оно было поистине утешительно.
Когда он ушел, она отправилась в свою маленькую часовню и, сидя одиноко в сумерках, начала с горькими слезами и болью в сердечке молиться за Бетси, чувствуя, что миллионы бирюзовых колец не могли бы утешить её в потере маленькой кроткой сестры.
  
ГЛАВА XX
 
Призвания
 
У меня не достанет слов для описания свидания матери с детьми; такие часы приятно переживать, но очень трудно описывать, и потому я предоставлю это воображению читателя; скажу только, что дом был преисполнен настоящей радости и что горячее желание Мегги сбылось: когда Бетси проснулась после долгого, благотворного сна, первые предметы, которые представились ее глазам, были именно распустившаяся роза и лицо матери. Будучи слишком слаба, чтобы удивляться чему бы то ни было, она только улыбнулась и покрепче прижалась к любящим объятиям, раскрывшимся для нее, чувствуя, что ее страстное желание наконец исполнилось. Потом она опять заснула, и девочки подсели к матери, потому что последняя не хотела выпустить худенькой ручки, которая цеплялась за нее даже во сне. Анна «смастерила» удивительный завтрак для путешественницы, не находя возможности дать иной исход своим взволнованным чувствам, а Мегги и Джо кормили свою мать, как какие-нибудь добродетельные аисты, слушая передаваемый ею шепотом отчет о состоянии здоровья отца, об обещании мистера Брука остаться там и ухаживать за ним, о том, как из-за вьюги пришлось опоздать при возвращении домой и какое неизъяснимое облегчение доставило ей утешительное лицо Лори, когда она, приехав совершенно измученная усталостью, беспокойством и холодом, встретила его на станции.
Какой это был странный и между тем приятный день! На дворе все блестело и сияло, все жители города повысыпали на улицу, чтобы приветствовать первый снег; но внутри знакомого нам домика все было спокойно и безмолвно, потому что все спали, измученные долгим бдением, повсюду в нем царствовала полнейшая тишина, пока сонная Анна сторожила у двери. С блаженным сознанием, что тяжелая гора свалилась с их плеч, Мегги и Джо сомкнули усталые глаза и покоились, как забитые бурей челноки, наконец безопасно укрывшиеся в надежной гавани. Миссис Марч не отходила от Бетси и отдыхала в большом кресле, часто просыпаясь, чтобы взглянуть, дотронуться до своего ребенка, нагнуться над ним, как наклоняется скупой над вновь обретенным сокровищем.