"Фантастика 2024-181". Компиляция. Книги 1-27 (СИ)
Достав из-за пазухи восковую дощечку, могучий герой, близоруко щурясь, горячо зашептал на ухо Целлюлите:
— О, Целлюлита, несорванный цветок божественного счастья…
Ниже мелким почерком дотошный Софоклюс приписал: «Произносить с придыханием!» Геракл плохо понял, что это значит, но на всякий случай тяжело задышал. Ведь бытовало же в Греции такое выражение: «он (она) к ней (к нему) неровно дышит». Скорее всего, это и имел в виду многоопытный в любовных делах хронист.
— Га? — отозвалась царица, слегка трезвея, что несколько противоречило изначальному плану.
— Я люблю тебя, о моя красавица… — поморщившись, прошептал могучий герой и незаметно сплюнул под стол, мысленно назвав правительницу «моим жирным окороком». При этом сын Зевса усиленно представлял изящную Алкестиду, которая была для него спасительным якорем в этой совершенно абсурдной ситуации.
— О Геракл… — мечтательно прохрипела Целлюлита, и глаза ее опасно заблестели.
Герой быстро заглянул в лежавшую на коленях дощечку.
— О Целлюлита, — с жаром произнес он.
— О Геракл…
— О Целлюлита…
— О Геракл…
— О Целлюлита…
«По-моему, их слегка заело», — недовольно подумал сидевший рядом Софоклюс.
— О Геракл…
— О Целлюлита…
Сын Зевса и сам почувствовал, что-то идет не так, и быстро нашел взглядом последнюю строчку, где присутствовала красивая смесь старогреческих и современных любовных слов. По мнению Софоклюса, такое признание должно было окончательно пленить царицу.
— Я агапо тебя! — выдохнул могучий герой. — О, мое фундомэнос паста! (Что означало: «Я любить тебя! О мое пышное пирожное!»)
Это последнее изречение окончательно добило (в переносном, положительном смысле) Целлюлиту, и она в порыве безудержной страсти гулко пророкотала:
— О, мой апалос аркуда, скорее поспешим в мою крэватокамара! (А это означало: «О мой нежный мишка, скорее поспешим в мою спальню!»)
— Софоклюс! — в отчаянии воззвал Геракл к историку. — Переведи…
С аппетитом поедая креветки, хронист поднял вверх большой палец: всё, мол, идет нормально.
— О Геракл…
— О Целлю…
Договорить сын Зевса не успел, так как внезапно был стиснут в жутких объятиях амазонки, слегка придушен, легко взвален на толстое плечо и в полуобморочном состоянии вынесен из пиршественного зала.
«Софоклюс, помоги…» — только и успел подумать несчастный, запоздало понимая, что с «придыханием» он, похоже, сильно переборщил.
* * *Как только царица уволокла Геракла в свои покои, одна из амазонок, с виду на редкость стервозная особа, резко встала со своего места и так обратилась к пирующим подругам гневным голосом:
— Неправду сказал вам Геракл! Вовсе он не забыл, зачем явился в Фемискиру. Он пришел к нам с коварным умыслом! Сатиров кобель хочет похитить нашу красавицу Целлюлиту и увезти ее рабыней в свой развратный гарем.
«Пожалуй, для такого подвига Гераклу понадобится небольшой подъемный механизм! — с ехидством подумал Софоклюс. — И хороший грузовой стовесельный корабль».
— Не дадим! — грозно подхватили амазонки. — Не позволим!
— Вперед, сестры! — истошно завопила подстрекательница, в которой никто из присутствующих не узнал спустившуюся с Олимпа Геру.
Тихонько забравшись под стол, Софоклюс на четвереньках покинул пиршественный зал.
Глава шестнадцатая
ГЕРАКЛ СПАСАЕТ ГЕСИОНУ, ДОЧЬ ЛАОМЕДОНТА
Потерянно блуждая по темным переходам дворца царицы амазонок, Софоклюс окончательно разуверился в благополучном исходе их опасного девятого приключения.
То и дело до слуха историка доносились воинственные крики бегающих где-то совсем недалеко пьяных разъяренных фемин. И о том, что они сделают с несчастным хронистом, когда его поймают, лучше было не думать.
Чуткий слух Софоклюса уловил звонкое лязганье оружия.
— Спартанцы, на нас напали спартанцы! — завизжала какая-то нервно неуравновешенная девица.
Историк приободрился. Внезапное нападение спартанцев им с Гераклом было очень даже кстати. Подкравшись к повороту длинного коридора, хронист воровато выглянул из-за угла.
За углом шла кровавая сеча не на жизнь, а на смерть. Софоклюс присмотрелся и, огорченно вздохнув, побрел своей дорогой, мечтая оказаться как можно дальше от места битвы. Пьяные воительницы дрались друг с другом.
— В армии спартанцев тоже женщины! — радостно неслось вслед историку. — Дави врага, сестры!
Свернув в самый темный коридор, Софоклюс был тут же сбит с ног некой несшейся сквозь тьму силой.
«Ну вот и всё!» — только и успел сокрушенно подумать историк.
— Софоклюс! — удивленно воскликнул, останавливаясь, Геракл. — А я тебя уже битые десять минут ищу, по дворцу амазонок бегаю. Знаешь, здесь началось настоящее сражение, я ни сатира не пойму, но надо смываться!
— Ты добыл пояс? — спросил хронист, со стоном поднимаясь с мраморного пола.
— Ну, еще бы! — И сын Зевса продемонстрировал Софоклюсу какую-то переливающуюся узенькую полоску.
— И как же тебе это удалось?
— Да запросто!
— А точнее?
— Я всё-таки ее хряснул! — пояснил могучий герой, невероятно довольный собою.
— О боги, бежи-и-и-и-им! — истошно завопил историк и, забыв о боли в суставах, бросился наутек.
Дворец Целлюлиты горел.
Эллины выскочили из него очень вовремя, как раз за пару минут до того, как обвалился пылающий фасад величественного здания.
— Однако круто разгулялись эти амазонки! — на бегу восхитился сын Зевса. — У нас в Греции так гулять не умеют: с разрушениями, с поджогами и битвой с воображаемым невидимым врагом!
В голосе героя сквозила откровенная мечтательность, неприкрытая тоска по настоящим, запоминающимся на века пирам.
Далеко в ту ночь убежали греки и остановились лишь на самом берегу моря. Там они обнаружили небольшую аккуратную лодку и спящего в ней лохматого рыбака. Совершенно было непонятно, почему рыбак мужского пола и что он делает в стране амазонок.
От дрыхнушего труженика моря слегка попахивало перебродившим виноградом.
Осторожно вытащив рыбака из лодки, Софоклюс с Гераклом перенесли его на берег и, погрузившись на маленькое судно, быстро отчалили.
Сын Зевса ловко поставил парус и, позвонив по сотиусу-мобилису восточному ветру Эвру, потребовал небольшого ночного шторма.
Через несколько минут славное суденышко уже стремительно неслось, рассекая волны, всё дальше и дальше удаляясь от Амазонии. И лишь когда темную полоску берега съел размытый сумерками горизонт, Софоклюс позволил себе вздохнуть спокойно.
* * *— Странная штука, — задумчиво сказал Геракл, крутя в руках блестящий пояс Целлюлиты. — А ну-ка, Софоклюс, примерь!
— Ага, как же, размечтался, — огрызнулся историк. — Я его надену, а он потом не снимется. Начну худеть, а ведь я и так как палка, хитон чуть не спадает!
— Гм… — Сын Зевса с интересом рассматривал удивительную застежку с блестящей серой брошью посередине. — Что ж, не хочешь как хочешь, а я вот примерю…
И могучий герой щелчком застегнул на себе волшебный пояс царицы амазонок.
Серая брошь на пряжке тут же засветилась, и на мерцающей поверхности возникли непонятные символы.
— Жир нет, — вслух прочел Геракл, озадаченно шевеля бровями. — Софоклюс, что бы это могло означать?
Сидевший на рулевом весле историк сладко зевнул:
— Это значит, что тебе пояс ни к чему. Нет у тебя жира, одни мышцы.
— Вот видишь, — сын Зевса с легкостью снял пояс, — а ты боялся. Как же теперь Целлюлита без него? Нехорошо вышло, непорядочно, они для нас пир устроили, а я ее так подло обманул, да ко всему еще и хряснул слегка.
— Ну я же говорил, — с чувством воскликнул Софоклюс, — тебя, Геракл, ни при каких обстоятельствах не следует пускать в приличное общество!
— Но этот пояс зачем-то ведь понадобился Эврисфею! Как я мог ему отказать? Может, Эврисфей за что-то решил отомстить царице амазонок?