Гость из будущего. Том 3 (СИ)

— Почему ты меня не снимаешь в своём кино? — пролепетала, заплетающимся языком, актриса, про которую ползли такие слухи, что даже слушать их не хотелось. — Я тоже могу быть ошень смешной, ха-ха.
— А я могу быть очень злым, когда так бесцеремонно усаживаются на мои ноги, — протараторил я и тут «как по заказу» у столика появился Иван Пырьев.
— Что вы себе позволяете, молодой прохвост? — рыкнул он на меня поставленным режиссёрским голосом. — Сняли какую-то киношную мерзость, и теперь возомнили, что вам всё можно? Да я вас в порошок сотру!
  
— Между прочим, некоторые порошки бывают взрывоопасны, — буркнул я. ­– И потом давайте сначала разберёмся, прежде чем делать какие-то выводы.
— Да не виноватый он, Ваня, я сама пришла, — захохотала актриса Марченко и, встав с моих коленок, как ни в чём не бывало пошла танцевать.
— Я так этого не оставлю, щенок, — прошипел основатель «Мосфильма» прежде чем оставить меня с моим кофе наедине.
Пикантности этому моменту добавляло то, что режиссёр Пырьев в данный момент был женат на другой молодой актрисе — Лионелле Скирде-Пырьевой. Она сейчас беззаботно кружилась в танце с Олегом Стриженовым, актёром который покорил миллионы женских сердец после главной роли в фильме «Овод». А Людмила Марченко была замужем за каким-то геологом, который в эти дни бороздил необъятные просторы Сибири или Урала. Но пару лет назад, до появления на горизонте Лионеллы и какого-то геолога, между Пырьевым и Марченко случился короткий и бурный роман. И, по всей видимости, прежние чувства старого режиссёра к молодой актрисе всё ещё были сильны.
Кроме того в эту запутанную историю как-то вплетался и Олег Стриженов, который после фильма «Белые ночи» сначала увлёкся своей сценической партнёршей Людой Марченко, а чуть позже киношная судьба его свела и с Лионеллой Скирдой. Но крайним в этом непонятном «карамболе» остался я, который сидел, никого не трогал и пил кофе.
— Ты почему сидишь, Феллини? — подошёл ко мне нестройной походкой Владимир Басов, держа в руках стопку коньяка. — Давай ещё раз «Комарово». На недельку до седьмого, я уеду тата-тата.
— А давай! — зло рявкнул я. — Свистать всех наверх!
* * *
— Хороший ты парень, Феллини, — доверительно сообщил мне композитор Аркадий Островский, когда спустя три часа наш весёлый теплоход обогнул остров Котлин, на котором раскинулся город Кронштадт, и повернул на северо-восток в сторону посёлка Комарова.
К этому времени разгул гостей кинофестиваля дошло до своей кульминационной точки. Кто хотел напиться, уже напился и был перенесён в каюты, а кто хотел подраться — успел скинуть пиджак и помахать кулаками. А один особо прыткий товарищ, представлявший «Грузию-фильм», запрыгнул на стол, выкрикнул слово «асса» и смело кувыркнулся вниз. В результате чего сломался один стул, но сам джигит так и не пострадал. Поэтому певец Эдуард Хиль вывел меня и Аркадия Островского на палубу, где было не так шумно и весело, и предложил прямо здесь написать ещё что-нибудь.
— Хороший ты парень, — задумчиво повторил Островский и тут же, всплеснув руками, выпалил, — но я никак не могу взять в толк, откуда в твоей песне стихи Кости Ваншенкина⁈
— Чего только, Аркаша, в жизни не бывает, — протараторил Хиль. — Давайте уже сосредоточимся на искусстве. Предлагаю начать с припева.
— А я предлагаю начать с договора, — улыбнулся я, вытащив из внутреннего кармана пиджака записную книжку.
— Чегооо? — опешив, хором спросили Аркадий Островский и Эдуард Хиль.
— Сейчас мы подпишем такую бумагу, по которой я становлюсь соавтором музыки, Эдуард первым её исполнителем, а вы, Аркадий Ильич, обязуетесь эту музыкальную композицию отдать в мой новый художественный фильм и больше никому, — я облизнул кончик химического карандаша и начал очень быстро строчить простенький договор на развороте записной книжки.
Кстати, к такому карандашу в этом для меня прошлом времени я буквально прикипел. Во-первых, из-за добавленного красителя в графит он писал словно шариковая ручка. Во-вторых, если шариковая ручка в кармане могла потечь, то карандаш был абсолютно безопасен. И в-третьих, слова, написанные им, невозможно было ни подправить, ни стереть.
— Тогда нарисуй ещё одно соглашение, — упёрся композитор Островский, после того как я и Хиль поставили свои подписи. — По новой бумаге мой друг Костя Ваншенкин становится соавтором текста твоей песни «Как провожают пароходы». Справедливое требование?
«Требование более чем справедливое, тем более товарищ Ваншенкин и есть настоящий автор песни, — подумал я и, сощурив глаза, чтобы рассмотреть качающийся на горизонте балтийский берег, стал в прямом смысле слова тянуть время. — Но если я сейчас дам слабину, то признаю, что являюсь элементарным вором и плагиатором, потому что непременно поползут нехорошие слухи. А этого я позволить себе не могу и точка».
— Так дело не пойдёт, — теперь упёрся я. — Когда ваш друг Константин только сочинял свой стих, Эдуард эту песню уже пел на гастролях.
— Да, я её уже пел, — с грустью в голосе буркнул Хиль.
— Значит, не договорились, — пробормотал Островский.
— Значит, эту мелодию, которая сейчас крутится в моей голове, доведёт до ума другой композитор, — сказал я, сунув листок с договором во внутренний карман пиджака. — Значит, кое-кто другой прославится на весь мир.
— Да, у нас в Ленинграде композиторов пруд пруди, — поддакнул Эдуард Хиль, незаметно для Аркадия Островского подмигнув мне. — А мировая известность и слава на дороге не валяются, ха-ха.
— Либо валяются, но не пойми где и очень, и очень недолго, — добавил я.
Островский несколько раз тяжело вздохнул, потом тоже посмотрел вдаль, где уже виднелись сосны на морском берегу, и наконец, выпалил:
— Хрен с вами! Давай мычи, чего ты там сочинил?
— Тогда поставьте свою фамильную закорючку вот сюда, — я прижал листок с договором к металлическому корпусу теплохода, а карандаш передал товарищу композитору. — Тема композиции звучит примерно так: «Я очень рад, ведь я, наконец, возвращаюсь домой».
— Любопытно, — крякнул Аркадий Островский, поставив подпись.
Но как только я набрал в легкие воздуха, как на палубу выбежала моя любимая актриса Нонна Новосядлова. В свете корабельного освещения на фоне оранжевого зарева заката Нонна была необычайно хороша. Её огромные глаза горели негодованием, а русые до плеч волосы трепал легкий морской ветерок.
— Между прочим, пока ты тут прохлаждаешься, ко мне несколько раз подкатывали какие-то неприятные мужики, — обиженно протянула она.
— Да, нас тут мужиков полно, а такие красавицы, как Нонночка, все на пересчёт, — хохотнул Эдуард Хиль.
— Спокойно, дорогая, я завтра им всем пересчитаю рёбра, чтоб не распускали грабли, — буркнул я и накинул на плечи девушки свой пиджак, так как к десяти часам вечера стало по-осеннему прохладно.
— И заслуженным деятелям искусств? — хихикнула Нонна.
— Этих вызову на поэтическую дуэль, — ответил я и запел, стараясь подражать доброму мистеру Трололо:
Ааааа Я-я-яааа
Я-я-яааа Яаа, я-я
О-о-о-ооооо О-я-яааа
Я-я-яааа Яаа, я-я.
Е-е-е-е-е, е-е-е, е-е-е, о-хо-хо-хо-хо
Е-е-е-е-е, е-е-е, е-е-е, о-хо-хо-хо-хооооо
Ааа, о-о-ооо, ооо-ла-ла
— Ху, — выдохнул я. — Вот примерно такая мелодия. Чуть лёгкие не порвал.
— Замечательный мотив, — промурлыкала моя любимая актриса и прижалась ко мне всем телом, прячась от неприятного пронизывающего морского ветерка.
— Любопытно, — по слогам произнёс Аркадий Островский, который, по всей видимости, уже мысленно включился в работу.
— Да, в этом что-то есть. А кто напишет текст песни? — спросили Эдуард Хиль, покосившись в мою сторону.
— В том-то весь и фокус, что здесь текст не нужен! — возбуждённо вскрикнул товарищ композитор. — Это, Эдик, будет вокализ, композиция, которая понятна на любом языке и в любой точке мира! Гениально!