Пятнадцать ножевых 4 (СИ)
Потом пришлось еще ждать, пока комитетчик перепишет нас в свои бумаги и профилактически застращает всеми карами, если мы вдруг надумаем обсуждать случившееся. Что там произошло такого выдающегося, что можно донести до окружающих, я так и не понял. Говно, извините, у всех одинаково воняет. Скоропомощник, рассказывающий о смертях, это примерно как автогонщик, признающийся в превышении скорости. Знаю, что сравнение я слямзил у Копполы из фильма, но очень уж оно меткое.
* * *Ну, а после работы — по известному адресу, даже домой не заезжая. Хорошо, что Юрий Геннадьевич ко всем своим талантам и умениям оказался еще и первоклассной сиделкой. Разбогатею, найму его обязательно. Без посторонней помощи наша затея кончилась бы на третий день. Ибо мои силы не безграничны. А состояние пациента без нашей помощи надежды не внушало никакой. Хреновый был дед, я думал, похороним. Пока приехали швейцарские лекарства, одышечка нарастала, кашель усилился, и, сидя в постели, обложенный подушками, чтобы не падал, главный идеолог очень слабо напоминал свои портреты. Но молчал как старый партизан, который и рад бы выдать отряд, да не знает, где он находится.
Простая же штука — небулайзер. Нет ничего сложного. А нет в наших аптеках. Но сальбутамол распылять начал. И эуфиллин. И процесс пошел. А уж цефалоспорин второго поколения и вовсе укрепил нас в надежде, что кризис минует. Лечащий врач из кремлевки честно приезжал по два раза в день и убеждал Суслова в необходимости госпитализации. За идею старался. Видать, сильно его мотивировали. Я все эти выступления слушал из соседней комнаты, куда уходил, когда с охраны звонили о надвигающейся угрозе. И арсенал был спрятан там. Одно только и счастье, что конструктивных идей кремлевского здравоохранения не хватало для контроля дырок от инъекций на ягодицах. Кому такое кажется слишком фантастическим, тот в отечественной медицине не работал. Как-то одного моего знакомого позвали на разборки по жалобе в здравнадзор. Привезли и пациента, семилетнего мальчика с умственной отсталостью. Вот уважаемая комиссия дала указание продемонстрировать жопку и в четыре пары глаз считали дырочки, выясняли, все ли лекарства ввели в мышцу. Хотя Михаил Андреевич такую инициативу, наверное, вряд ли приветствовал бы. Впрочем, каждый раз Суслов каркал свое категорическое «нет», а дня через три и вовсе пригрозил, что отправит назойливого специалиста в Биробиджан.
Сейчас, спустя неделю после начала курса лечения, можно осторожно сказать, что вроде как дело идет к выздоровлению. Я бы с радостью воспринял известие о своем отстранении, но фиг там. Изгнаны были почти все, а я остался. А у меня, кстати, дома невеста и кот. Не знаю даже, кто из них первым меня забудет, потому что я заезжал туда только переодеться. Хотя сегодня, пожалуй, поеду к себе. Завтра Суслова пусть везут в больницу, делают повторно рентген и анализы, посмотрим, на каком мы свете.
* * *После моего сидения на даче Михаил Андреевича образовалась проблемка с кафедрой научного коммунизма. Без этой науки, как известно, ни один человек в нашей стране специалистом с высшим образованием стать не может. Хоть инженером-гидрологом, хоть авиастроителем, а уж врачом — тем более. Беда была в том, что ректор на них влияние имел, но очень опосредованное. Только эти деятели могли наплевать на план подготовки специалистов. Мне кажется, дорогая Оксана Гавриловна задействовала связи из резерва.
Собственно, узнал я о проблеме, когда вернулся домой. Аня, как опытный секретарь, доложила, что звонили из деканата и велели прямо завтра с утра не мешкая идти и рассказывать, каким таким образом студент Панов манкирует самой главной в своей жизни наукой.
— Фигня, — отмахнулся я. — два года всего, и вернусь. В красивой форме, стильных черных ботинках. Альбом дембельский заведу, наклею туда фото кирзачей и автомата. И твое, в разделе «Они нас ждут». Придется сфотографироваться с обнаженной грудью, чтобы я не забыл твои очаровательные формы.
— Я тебя, Панов, ждать не буду, — заявила в ответ невеста. — Сразу пущусь в загул. Вон, твоя Шишкина не долго плакала.
— Она, во-первых, не моя. Во-вторых, ее лотерейный билет дал сбой, у Борисыча в ЦКБ проблемки начались.
— Что, не лечатся золотые детки от запоев?
— Не лечатся. Пытались тут собрать группу анонимных алкоголиков — ржут в глаза.
— А с Труновым что?
— Не вся цэкашная элитка ценит хамство в глаза. Выговор ему дали и предупредили, что на вакансию начальника наркологии — много желающих.
Последнее мне рассказал Крестовоздвиженский, который и сам метил на эту должность. Опыт работы есть, передовое исследование по алкоголикам ведется, плюс есть кому словечко замолвить. Я сделал себе зарубку в памяти расстараться и достать для врача чистые партии МДМА и псилоцибина.
— Да... Как говорила приемщица в химчистке «Москва слезам не верит» — своего мужика надо растить самой.
— Ага, — покивал я. — Чтобы генеральшей стать, надо замуж за лейтенанта выйти, да по гарнизонам с ним помотаться...
— Я сразу лауреатшей стану, — засмеялась Аня. — Тебе когда Нобелевку дадут?
— Когда за тему хеликобактер плотно западные фармкомпании возьмутся. Им надо будет продавать лекарства, тесты... Вот и дадут рекламу болезни и бактерии через Нобелевкую премию. Большой рынок и большой куш. Но члены королевской академии консервативны. Лет через десять, не раньше.
— Везде упадок, цинизм и голый меркантилизм. Иди, лауреат, чисти картошку к ужину.
Вот так всегда и происходит. С небес на землю.
Пока чистил клубни, задумался о ситуации. Соломки надо было постелить, тут вопросов нет. Что-то я последнее время сильно воспарил.
Подошел, слегка пошатываясь, Кузьма, ткнулся в голень. Сейчас на него уже хоть без слез смотреть можно. Со слов Ани, сегодня даже поел нормально. Ухо, конечно, теперь совершенно бандитское у него. На носу уже начал формироваться шрам, а глаз поблескивал из-под отека. Обошелся малой кровью, короче. Жаль, что битва за дерево проиграна, но ведь не всё в жизни дается легко.
На следующий день утром я поехал проведать болящего, но застал только отъезд «скорой», увозившей Суслова на обследование. Мой коллега по круглосуточным посиделкам сообщил, что утром дед уже встал и самостоятельно дошел до сортира. Молодец, что и говорить. Теперь бы на санаторно-курортное лечение в соляные шахты, самое оно для болезней органов дыхания.
— А ты что примчался? — спросил Юрий Геннадьевич. — Я ждал ближе к обеду, на обследования посмотреть.
— Да проблема у меня. По вашей части, кстати.
— Говорил же, осторожнее с языком! Опять анонимку написали?
— Хуже. Кафедра научного коммунизма копает под меня. Мол, пропуски важных занятий. В деканат нажаловались. А я предлагал: давайте уволюсь со скорой, времени свободного будет больше.
— Не надо привлекать внимание к себе. Работай, будто и не было ничего. Сам видишь, Михаил Андреевич на поправку пошел. Ладно, попей чаю пока. Сейчас решим твой вопрос.
Из соседней комнаты послышался голос Юрия Геннадьевича, упоминавшего мою фамилию и название института. Кому-то ценные указания давал, не иначе. Вернулся минут через пять, допил из своей кружки успевший остыть чай одним глотком, и сказал:
— Это службишка, не служба. Езжай спокойно в свой институт, претензий к тебе нет. Если что, говори, что работал с отделом пропаганды ЦК, большего им знать не положено.
— Выдали бы мне грозную бумагу, чтобы не трогал никто.
— Ага, «то, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства», — устало улыбнулся Юрий Геннадьевич. — Сиди тихо, и будет всё хорошо. Вы, молодые, не понимаете, что пропуск в двухсотую секцию — ерунда сущая. И удостоверение помощника члена Политбюро из той же оперы. Рано или поздно возникнет соблазн применить где не надо. И тем самым выдать себя. Поверь, сожрут и не поморщатся. Всё, я пойду отдохну немного.