Поцелуй бабочки

_____
Черт знает сколько изобретательности, сколько изворотливости требовалось, чтобы избегать скандалов, разводя по углам распаленных любовью женщин, не давая им столкнуться и вцепиться друг в друга. Да и не всегда удавалось, точнее, совсем не удавалось. Иначе говоря: жизнь у Фитьки была подобна жизни героя авантюрного романа. Тут и разлуки со стихами и клятвами в вечной любви, и слезы, и доблестные победы, и поражения… И еще многое-многое из того, чем полна жизнь легкомысленного человека: скандалы, объяснения, конфликты с оскорбленными мужьями, побеги через окна и постоянная, десятилетиями не ослабевающая женская склока за Фитькину любовь. Воистину, этот человек знал счастье разделенного чувства! И так всю жизнь.
Просвистели годы. Никаких попыток продлить молодость Фитька не предпринимал, так что старость подошла ровно ко времени и в срок. Ни детей, ни домашнего очага Георгий Петрович не нажил, зато обзавелся тростью и превратился в чудесного, моложавого и веселого старика.
Однако и состарившись, Фитька не стал праведником от немощи. Кончились прыжки из окон, а дамская круговерть вокруг только усилилась. Уже на склоне лет Георгий Петрович смертельно влюбился в пятнадцатилетнюю дочь своего близкого друга, и этот тайный, мучительный платонический роман оставил свидетельства — серию портретов гибкой девочки с безмятежным взглядом по-взрослому бесстыжих глаз. Фитька многое знал наперед.
…И грянул гром. Раскаты его принес телефонный звонок: «Фитингоф в параличе».
С утра у него болела голова. Он вышел из дома, боль усилилась. Пришлось вернуться. В квартире убиралась старая приятельница — партнерша по преферансу.
— Что-то мне не того… — сказал он, сел на стул, и тут его перекосило.
Удар оказался редкой силы. То, что в медицине называют тетраплегией. То есть в течение одной минуты из привлекательного мужчины, полного сил и здоровья, Фитька превратился в ни на что не пригодный полутруп. Безгласный, неподвижный, делающий под себя.
— …Это так страшно! Это так ужасно!.. — рыдал по телефону чей-то голос. Не то Елены Николаевны, не то Валечки, или Верочки, или Раисы… черт их разберет!
— Ну вот и все, — сказал я жене. — Один на всем белом свете, никому не нужный, парализованный старик… Конец его ужасен.
И мы приготовились к участи свидетелей трагедии последних дней жизни Фитингофа.
Много ли друзей бывает в преклонном возрасте, да и что спросишь с этой инвалидной команды? Обменявшись звонками, сообща решили, что возле умирающего Фитьки следует организовать хоть какое-то дежурство. Наивные — больной с таким диагнозом требовал постоянной, ежеминутной опеки. Тяжелый как скала, Фитингоф лежал, опутанный капельницами, катетерами и трубками, через которые происходили его последние контакты с внешним миром, и мычал что-то невразумительное.
Делать нечего, жена и теща собрали какие-то склянки и поехали «нести свой крест».
Возвратились очень скоро.
— Мы на очереди шестьдесят четвертые, — сообщили они. — Там не протолкаться.
Ничего удивительного, набежало бабья поглазеть на поверженного Фитингофа.
— Пару дней поахают фальшивыми слезами и разбегутся, как тараканы, — не сомневался я. — Что ж, у счастья короткая память.
Да? И вы так считаете? Так вот же вам: в этом тяжелейшем состоянии Георгий Петрович тянул еще без малого три года, и все это время у одра бездыханного Фитьки ни на минуту не прерывался караул обожающих его женщин. Были привлечены лучшие медицинские силы, наняты санитары, массажисты и медсестры.
Теперь, когда беспомощный Фитингоф был в полной их власти, ел с ложечки и пил из поильника, любовь женщин к нему возгорелась с новой силой, будто они только этого и ждали.
Как очевидец, свидетельствую: это была подлинная страсть, сопровождаемая бесконечными междоусобицами и интригами теперь за право вынести утку, поправить подушку, смазать пролежни или поставить клизму. В последнем, правда, не было равных Варваре Евгеньевне, делавшей это регулярно на зависть многочисленным соперницам.
 
_____
Целых три года полыхал этот жертвенник любви у постели Фитингофа. Затем его не стало.
И вот теперь я спрашиваю себя: что это было? Чего добивались эти женщины, чего они хотели от Георгия Петровича? Нет, не от молодого Фитьки, полного сил и здоровья, и даже не от того очаровательного пожилого джентльмена, каким он стал с годами, — тут все ясно. Но что же такое, объясните мне, страстная любовь к бездыханному обрубку, полутрупу, парализованному старику?
— Ты ничего не понимаешь в женщинах и ничего не смыслишь в любви, — говорит жена.
— Оставь, ради бога, при чем тут любовь?
Между тем перед глазами разворачивается реальная картина коллективного сошествия с ума. Ведь по всем законам Фитька, как и надлежит сентябрьской стрекозе, обязан остаться один — заброшен и забыт. Иначе зачем же мы всю жизнь укрощаем страсти, не позволяя себе ни-ни… ни на шаг?.. Да, черт побери, на закате жизни мы пожинаем плоды счастья от своих земных страданий.
— Кому они нужны, ваши страдания!.. — морщится жена.
— Что ты несешь, язычница!
Отмахивается и уходит.
Женщина — ей не постичь божественной связи между страданием и счастьем.
— Хватит трепаться! — говорит жена. — Покажи осчастливленного.
— Покажу…
Я перебираю в памяти имена великих мучеников от Авеля до наших дней, вспоминается море страданий и океан слез, но счастье, увы… По этой причине ставлю крест на собственных пророчествах и записываюсь в дураки. Кто последний?
 О ГРЕХЕ 
 
На деревенской даче у художника Кокарева пили «Столичную» новгородского разлива под грибы и болтали о грехах. Растормозились до того, что одна дама, сценаристка по специальности, призналась в совращении сына ближайшей подруги. Сидящая визави мать совращенного вернула долг подробностями своего романа с первым мужем сценаристки. Подробности, в свою очередь, неприятно задели графика Липова — нынешнего мужа подруги нахальной сценаристки, и он поведал несколько шокирующих эпизодов из своей студенческой молодости, после чего гости наперебой посыпали пикантными откровениями, а скульптор Семен Кущ рассказал такое, от чего даже у сценаристки покраснели виски.
— Ну ты, Сеня, даешь!.. — сказала она, вытирая слезы смущения. — Хоть бы Николая Ивановича постеснялся.
Восьмидесятилетний хозяин дома Николай Иванович сидел, опершись о палку, и, разомлев после двух поднесенных рюмок, слушал молодежь, одобрительно кивая.
— А что «Николай Иванович»… В свое время тоже, надо думать, позволял себе кое-что. Было дело, дядя Коля?
Польщенный вниманием культурных квартирантов, старик признался, что «дело было… правда, давно».
Гости потребовали подробности.
Старик выпил третью и беззубым ртом прошамкал фразу неожиданную:
— За границей было… В Польше.
— Вот тебе раз! Ты как же там оказался?
— В группе войск… В отдельной саперной роте, — с гордостью сказал Николай Иванович. — Мы там на хуторе стояли под городом Быдгощ, понимаешь, такое дело.
Хозяйничала на хуторе вдова, о которой Николай Иванович сказал мечтательно:
— Женщина такая!.. — и рукой описал в воздухе волну, иллюстрирующую, видимо, превосходные качества полячки. — Хорошая женщина. Пани Ядзя.
Слушатели понимающе улыбнулись. Воображению художников представился беленый хутор под соломенными крышами, армейские палатки и пани Ядзя в виде аппетитной, сговорчивой вдовушки — мечты ленивого «ходока».
 
— Блондиночка? — уточнил Липов.
— Такая… — уклончиво ответил старик.
Бравый ефрейтор, каким был в ту пору Николай Иванович, само собой, задерживал взгляд на симпатичной вдовице, а пани Ядзя, делая вид, что ничего не замечает, продолжала заниматься хозяйством, в частности косить траву во дворе.