Династия Одуванчика. Книга 3. Пустующий трон

– …Путь кита неистовый и бурный, а чудеса, которые можно встретить на нем, несметны, как звезды на небосводе. Однажды, когда мы проходили по теплому течению, начался штиль, наши паруса затрепыхались и повисли. Оставалось только дрейфовать, позволяя океаническому течению нести нас вдаль от Дара, словно семена одуванчика по ветру. По правому борту проплыла стая дельфинов. Мы слышали, как эти дышащие воздухом морские животные переговариваются на своем веселом свистящем языке, и это немного развеяло скуку.
  
«Акула! Акула!» – вдруг закричал зоркий впередсмотрящий.
Мы помчались к планширу и увидели, что он прав. Одинокая рыбина выделялась среди прыгающих и пляшущих дельфинов, словно крыса среди мышей. Вместо гладкого, похожего на бутылочное горлышко носа у нее была широкая зубастая ухмылка, а вместо пары горизонтальных лопастей, способных изгибаться подобно человеческим ногам, – кривой вертикальный хвост, извивавшийся, как хвостовой плавник. Вместо отверстия на голове, из которого у дельфинов выходил влажный пар, рядом со щеками акулы находились жабры, пропускавшие через себя соленую воду…
Боль и головокружение почти прошли, и Гозтан нашла силы повернуться к Вадьу, не чувствуя при этом тошноту. Нужно было убедить девочку отпустить ее.
– А что, если ты ошибаешься и я действительно та, за кого себя выдаю? Почему ты так уверена, что я шпионка?
– Ну-ка, повтори еще раз свою родословную, – надменно приказала Вадьу.
– Я Гозтан Рьото, дочь Дайу Рьото, сына Пэфира Вагапэ. Я служу пэкьу в качестве тана…
– Лжешь! – перебила ее Вадьу. – Ты меня почти провела. Почти. Но ты как тот волчонок из басни. Тебе не скрыть свою природу.
Женщина пришла в недоумение.
– Ты ошиба…
– А помнишь, когда Корва уснула, ты сказала, что твоя мать якобы была таном до тебя?
– Да, так оно и есть.
– А теперь в родословной ты называешь не ее, а отца, – ликующе заявила Вадьу. – Либо ты плохо подготовившаяся самозванка, либо узурпаторша. Мой отец не потерпит узурпаторов на месте его верных танов.
– …Мы ожидали, что сейчас начнется кровопролитие, что дельфины всем скопом набросятся на рыбу-убийцу, давнего врага китообразных. Но драки не было, никто не обижал незваную гостью. Громадная серая акула, в два раза крупнее самого большого дельфина, вела себя как член стаи. Она не могла грациозно прыгать, подобно дельфинам, но ныряла и помогала себе мощными движениями хвоста, чтобы выбросить тело из воды, подражая своему неродному семейству. Когда она падала обратно в океан, дельфины радостно свистели и одобрительно пищали: они хвалили акулу, как будто та была их избалованным ребенком…
Гозтан не сдержала смешок. Учитывая, каким образом сам пэкьу Тенрьо пришел к власти, его нетерпимость к узурпаторам выглядела откровенно нелепой. Но она сомневалась, что познания пэкьу-тааса об окружающем мире достаточно велики, чтобы понять причину ее «лжи».
– Прекрати! Что я такого смешного сказала?
– Ты и в самом деле ошибаешься. Сейчас попробую объяснить. Эх, даже и не знаю, с чего начать…
Тут слова застряли у нее в горле, потому что Гозтан наконец-то заметила жестикулирующую фигуру рассказчика у костра и поняла, почему его голос показался ей таким знакомым.
 
Глава 3
 
Послание на черепашьем панцире
 
Укьу-Гондэ, год прибытия чужеземных городов-кораблей (известный в Дара как первый год правления Праведной Силы, когда император Эриши взошел на трон после смерти императора Мапидэрэ)
Мать Гозтан, Тенлек Рьото, вождь Третьего племени Рога, была одним из первых танов пэкьу Толурору Роатана, присягнувших на верность Тенрьо, когда лишенный привилегий сын убил отца, узурпировав титул пэкьу. В детстве Гозтан с восхищением следила за тем, как Тенрьо объединил разрозненные равнинные племена льуку в этакий божественный молот, навершием которого был он сам, и ударил им по ненавистным агонам, заставив подчиниться древнего врага и угнетателя. Повзрослев, Гозтан вступила в армию в качестве наездницы гаринафинов. Она изучила хладнокровные тактические приемы Тенрьо, копировала его пыл и страсть, убив столько врагов, что на шлеме девушки уже не осталось места для крестообразных отметок, каждая из которых означала поверженного агона.
Третье племя Рога процветало. Пусть самой Гозтан было еще рано иметь детей, она с радостью наблюдала, как матери становятся более дородными и красивыми от мяса и молока захваченных ею шерстистых коров и шишкорогих овец, а дети растут под присмотром рабов-агонов. Ее собственные родители были еще молоды и полны сил, но Гозтан вздохнула с облегчением, когда в племени перестали соблюдать закон, согласно которому слабым старикам приходилось уходить в зимнюю вьюгу, навсегда прощаясь со своими семьями. Да, это означало, что от голода теперь гибли старые агоны, но такова уж жизнь в степи.
– Ты сильнее своих братьев и сестер, – с гордостью говорила Тенлек, глядя на старшую дочь. – Ты совсем как я.
А потом, в тот самый год, когда Гозтан достигла брачного возраста, из-за моря прибыли незнакомцы на чудовищных городах-кораблях.
По указу пэкьу Тенрьо льуку встретили их со сдержанным радушием, но чужаки сразу проявили свою звериную сущность и перебили не один десяток льуку своим удивительным металлическим оружием.
Варвары-дара оказались сильными. Они убивали на расстоянии маленькими копьями, которые выпускали из приспособлений в виде полумесяца, что были точнее пращей и рогаток льуку; они одевались в легкую, как облако, одежду, яркую и гораздо более приятную телу, чем шкуры и кожа, которые носили соотечественники Гозтан. Их города-корабли с гигантскими вертикальными парусами, укрощавшими ветер не хуже крыльев гаринафинов, уверенно держались на высоких волнах, с какими не могли совладать лодки льуку. Кроме того, чужаки были неуязвимы к бушевавшим среди степного народа новым неизвестным болезням.
Их пэкьу, некий адмирал Крита, объявил, что собирается поработить льуку и заковать их всех в кандалы, из которых они не выберутся до седьмого колена. Люди в ужасе и смятении молились Все-Отцу и Пра-Матери, недоумевая, как те допустили, чтобы на их смертных детей опустилась такая тьма.
Вместо того чтобы отправить воинов на гаринафинах на смертный бой с варварами, пэкьу Тенрьо созвал женщин, танов и наро, и потребовал, чтобы те добровольно согласились ублажать мужчин, именовавших себя властителями Дара. Подобная слабость пэкьу заставила вскипеть многих танов, включая и мать Гозтан. Но сама Гозтан, помня, как Тенрьо раз за разом обводил своих врагов вокруг пальца, вызвалась одной из первых, нисколько не сомневаясь, что у пэкьу имеется на сей счет некий хитроумный план.
Накануне того дня, когда воительницам предстояло отправиться на города-корабли, пэкьу устроил для них пир и попросил держать глаза и уши востро, хорошенько изучить обычаи Дара, но самим при этом как можно меньше рассказывать чужакам об укладе жизни льуку.
– Впереди долгая зима, – сказал пэкьу. – Хитрая волчица поджимает хвост и пьет предложенное молоко, притворяясь домашней собакой, пока ее истинная природа прячется глубоко, как костяной кинжал в ножнах.
Гозтан стойко терпела омерзительные ласки и похотливые взгляды варваров, полностью вжившись в роль униженной рабыни, и в конце концов сумела завоевать доверие Датамы, капитана одного из городов-кораблей, которому была подарена. Она приносила ему еду, мыла его, спала с ним. Слово за словом, фразу за фразой девушка освоила его язык; день за днем она изучала его боевые навыки и ход его мыслей; квадрат за квадратом, палуба за палубой она запоминала планировку города-корабля и расположение оружейных и кладовых.
  
Однажды ранней весной капитан Датама, разжиревший на богатых харчах льуку и обленившийся от безделья, решил прогуляться на свежем воздухе, хотя обычно не сходил с корабля. Он послал за мужчинами льуку, чтобы те несли его и его любовницу из числа местных – которую он прозвал Покорностью, ибо не считал нужным запоминать ее «варварское» имя, – на громадных носилках из китовых ребер, оплетенных водорослями. На носилки были уложены привезенные из Дара шелковые подушки, набитые мягкой шерстью ягнят.