Династия Одуванчика. Книга 3. Пустующий трон

Ога невесело улыбнулся:
– Я надеялся, что мы сможем поговорить как друзья, как вотан-са-тааса, а не как мужчина дара и женщина укьу.
Гозтан подумала о его шрамах и на миг почувствовала укол вины. Да еще эта история про кита и креветку. Неужели и в самом деле невозможно представить жизнь других такой, как она есть, или хотя бы взглянуть на нее под иным углом?
Но тут девушка вспомнила рассказ Оги во всех подробностях. История вдруг отчетливо предстала перед ней, как появляется из рассветной мглы земля после зимней вьюги.
  
– Ты говорил со мной не как брат, – сказала она, – а как притворщик-искуситель.
– Что? – искренне изумился Ога.
– Эта история о ваших богах, – ответила Гозтан, – она ведь вовсе не из Дара?
В рассказе Оги присутствовало множество мелких деталей, которые, казалось, были вдохновлены ее родиной: гравировка кактусовыми иглами, жилища из костей и шкур, идеалы бесстрашия и воинственность как образ жизни.
Должно быть, Ога решил, что в таком виде история больше понравится слушательнице, а сам он скорее завоюет ее расположение. Никакого высокомерия, как у других варваров. Уважение к ней и ее народу. Чтобы втереться в доверие.
Гозтан стало страшно, когда она поняла, как близок он был к успеху. Это было все равно что увидеть истинное лицо шаманки перед тем, как та нарисовала на нем маску Пэа или Диасы. Сама мысль о том, что этот человек пытался ею манипулировать, была отвратительна. Но сильнее всего девушку обеспокоило то, как уверенно он вписал в свой рассказ подробности быта ее народа. Гозтан почувствовала необъяснимую ярость.
– Существенную часть я действительно услышал в Дара, – осторожно ответил Ога, не сводя с нее глаз. – Но кое-что я заменил, а кое-что добавил.
– Зачем?
Он как будто пришел в замешательство.
– Привычка такая. Я любил смотреть народные оперы и слушать странствующих сказителей, когда те останавливались у нас в деревне. Когда у меня появились дети, они стали просить рассказать им какие-нибудь истории. Я взял все, чего набрался в операх и у сказителей, сложил это с отцовскими рассказами, которые слышал в детстве, с соседскими байками, с историями деревенского учителя и тем, что сам видел в море и в поле, смешал это в огромном котле и бросил туда щепотку приправы моего собственного изобретения.
– То есть ты не рассказываешь историю о богах так, как ты ее услышал? Не пытаешься передать истину?
Ога смутился еще больше:
– Ну… истории ведь бывают разные. В операх в основном развлекательные, не претендующие на истинность. К тому же не все истории мне нравятся, поэтому я улучшаю их. Не станешь ведь рассказывать ребятишкам то, что предназначено для пьяных посиделок в харчевне. – Ога заискивающе улыбнулся. – Истории должны меняться в зависимости от рассказчика и слушателей. Моим сыновьям мои рассказы нравились, но слышала бы ты мою жену. Вот кто в нашей семье главная сказительница.
Гозтан не могла скрыть отвращения. Значит, этот человек рассказывал ей лживые истории. Для него боги и герои не были священны, а легенды о них не являлись вместилищем истины. Она поделилась с ним одной из важнейших непреложных истин всего мира, а он навешал ей лапшу на уши, потчуя собственными выдумками. Ога не считал зазорным переделать легенду о своих богах; ему хватило наглости считать, будто он может улучшить истину или, еще того хуже, сочинить нечто такое, что будет лучше истины. Нет, с жителями Дара у Гозтан было меньше общего, чем с гаринафинами.
– В чем дело? – спросил Ога. – Неужели ваши истории всегда остаются неизменными? Они ведь живые, как и мы, и, разумеется, меняются с каждым пересказом. Все мои истории растут и развиваются, как и я сам.
Гозтан закрыла глаза, подумав об истории ее собственной жизни. О своем детстве, когда агоны поработили всех льуку и часть любой добычи приходилось отдавать ненавистным угнетателям. Она вспомнила, как отец помогал ей рисовать на лопатке муфлона – первого, которого она добыла сама – девушку с булавой, богиню Диасу. Мяса Гозтан тогда не досталось – пришлось отдать дочери тана агонов в знак повиновения. Работа с едким соком кактуса была ей в новинку, и она обожгла руку, оборачивая кость несколькими слоями пропитанного мха. Шрамы на ладони были видны до сих пор.
– Было бы неплохо, если бы ты показала мне какие-нибудь ваши обычаи, – примирительно произнес Ога. – Меня всегда интересовало, как вы разбиваете палатки.
Гозтан подумала о суровых зимах и засушливом лете, когда Пять племен Рога спорили друг с другом за единственное небольшое пастбище у подножия гор Края Света. Она помнила, как в одну зимнюю ночь ее бабушка ушла в бурю, чтобы клану не пришлось кормить лишний рот, а скудные запасы в закромах достались Гозтан и ее родне. Она помнила, как завывал тогда ветер, хлопая шкурой, завешивавшей вход в шатер, и как мать уговаривала ее перестать плакать, чтобы не опозорить любовь и жертву бабушки.
– Среди нас не все согласны с адмиралом Критой и с капитаном Датамой, – сказал Ога. – Некоторые капитаны и большинство бывших крестьян против того, чтобы поступать с вами так.
Гозтан вспомнила о дерзком восстании пэкьу Тенрьо против агонов и о тех недолгих годах радости, что последовали за победой. Подумала о бедствиях, обрушившихся на ее народ с прибытием городов-кораблей, и об ужасах, которые им до сих пор приходилось терпеть от чужаков. Подумала о безрассудстве высокомерных властителей Дара и увещеваниях пэкьу Тенрьо, внушавшего соплеменникам, что нужно терпеть. Она вспомнила, с какой болью и тоской смотрела, как ее товарищи и ближайшие родственники гибнут в бою, но также вспомнила, что Все-Отец и Пра-Матерь создали льуку для войны: против суровой изменчивой природы, против смертоносных чудовищ и коварных богов, против ложных надежд и отчаяния, против поработителей, убийц и насильников, а также тех, кто приправляет ложью священные легенды.
– Если нам не суждено вернуться домой, – продолжал Ога, – мы хотели бы жить с вами в мире и научить льуку всему, чему вам захочется, чтобы улучшить вашу жизнь. Не знаю, существует ли на самом деле рай, но мы можем попытаться вместе его построить.
И тут Гозтан поняла, почему Ога так ее разъярил. Дело было не в том, что он сочинил историю, похожую на миф. Пускай за это его судят боги. То, с какой легкостью этот человек признался в обмане, лишь подтверждало, сколь мало эта история для него значит. Он вплел в свой рассказ все, что знал о льуку: резьбу по панцирю и кости, искусство строить жилища из костей и шкур, великую честь проявить себя в битве.
Это были фрагменты ее привычного уклада жизни, столь же неотделимого от нее, как кровеносные сосуды и жилы. Вместе они складывались в самую священную легенду: легенду о том, кем были льуку.
Но Ога все это украл; тайком, точно так же, как он подглядывал за ее сородичами, чтобы выучить их язык и скопировать искусство гравировки кактусовыми иглами. Он вложил эти фрагменты в свою историю, как будто они были какими-то декорациями, безделушками для развлечения детей. Словно они были трофеями, как все сокровища, которыми властители Дара украсили свои каюты, чтобы придать им «дикарский» вид.
Ога украл их, но совершенно ничего не понял. Даже лопочущий младенец лучше осознаёт, какая это честь – быть потомком Кикисаво, знает цену благородству народа льуку и чтит святость степного уклада жизни. А этот чужак превратил все в какие-то нелепые бессмысленные карикатуры – в «щепотку приправы», как он сам выразился, – и столько о себе возомнил, что самонадеянно решил, будто слушательнице это понравится.
  
Девушка грозно уставилась на собеседника. Ее лицо покраснело, но дыхание было нарочито ровным. Да, Ога заступился за носильщиков, но сделал это ради собственной выгоды. Он использовал искусство льуку, чтобы выгравировать карту Дара и сочинить историю, принадлежащую ему и его народу, а не Гозтан и ее соплеменникам. Он изъявил желание учить ее, подарить ей и ее сородичам лучшую жизнь, как будто был богом, а не оборванным беглецом, обратившимся против хозяев. Будучи простым крестьянином-дара, Ога все равно считал себя выше Гозтан, дочери тана, могучей воительницы.