Libertango на скрипке

Кира улыбнулась, не отрываясь от нежных губ:
- Сначала – душ. Потом – поговорить. Иначе я не успею, ты убежишь, а на ночь такие
разговоры разговаривать – вредно. Согласна?
Александра крепче прижалась к тренированному телу и прошептала:
- Уговорила. Хотя мне бы хотелось сначала в постель, потом кофе, потом опять в постель – и
никуда не ходить…
Кира прикусила губу, чтобы не сдаться на такое предложение, выскользнула из обнимавших
рук, вытащила из рюкзака свежую одежду и направилась в душ. Ей хотелось поскорее начать и
закончить сложный разговор, а потом… Потом – как сложится.
***
 Выйдя на кухню, Александра прислушивалась к льющемуся шуму воды и задумчиво вертела в
руках чашку, поглаживая пальцем хитрую завитушку на ручке. Ей было тревожно: совсем не
так она представляла себе встречу. Скованность и насторожённость Киры смущали и
беспокоили. Мысленно Шереметьева перебрала прошедшие дни, но не смогла вспомнить ни
одного момента, где бы могла обидеть или просто задеть Киру. Значит, это не связано с ней, скорее всего, что-то произошло с журналисткой. Минуты ожидания внезапно показались
обжигающе долгими, и захотелось поторопить девушку.
За спиной послышались шаги, и Александра обернулась. Кира с влажными, торчащими в
разные стороны отрастающими волосами, уже завивающимися в крупные кольца, босая, свежая, показалась ей одновременно и очень беззащитной, и в то же время – недоступной, гибкой, дикой кошкой, которая ступает по тропе охоты, выбирая жертву хладнокровно, но без
жестокости, всего лишь из жизненной необходимости.
Встряхнув головой, чтобы прогнать странные мысли, Александра налила кофе, поставила на
стол и молча села напротив. Ей хотелось спросить так много, что слова будто устроили давку
на кончике языка, и ни одно не смогло пробиться наружу.
Между тем, Кира не стала испытывать её терпение. Спокойно и бесстрастно, как будто о чём-
то чужом и неважном, она рассказала и о встрече с Воронцовой, и об угрозах, и о требованиях.
Пока Кира говорила, Шереметьева несколько раз вставала, отходила к окну, борясь с яростью, душившей её, но не проронила ни слова.
Повисла тишина. Кофе давно остыл, но никто не обратил на это внимания. Кира сидела и
спокойно смотрела на Александру, и только потемневшие грозовые глаза выдавали её –
бешенство от того, что кто-то посмел угрожать её любимому человеку, смешивалось с
разрывающей душу нежностью, страстью и, где-то очень глубоко, с убивающим ужасом от
того, что Александра может испугаться и исчезнуть из её жизни так же внезапно, как и
появилась.
Шереметьева стояла у окна и порывалась что-то сказать, но, кроме тихих ругательств, ничего не
получалось. Нужно было отодвинуть эмоции в сторону и подумать, как она это всегда делала, но сегодня быть хладнокровным аналитиком не получалось совершенно.
Кира встала, тихо подошла и обняла окаменевшую в невероятном усилии обрести равновесие
Александру. Та вздрогнула, повернулась и внезапно разрыдалась, уткнувшись в плечо, обхватив руками сильную длинную шею, будто гибкая лоза – скалу. Кира держала Александру
в объятиях бережно и осторожно, позволяя прорвавшимся слезам смыть тяжёлую кованую цепь
ярости и отчаяния.
Когда первый шквал рыданий утих, Александра вывернулась из поддерживающих её рук и
убежала в ванную. Кира не пошла за ней, понимая, что нужно подождать. Когда, умывшись, Шереметьева вернулась, Кира стояла, опершись спиной на оконный косяк, и разглядывала
остатки кофе в своей чашке. Не поднимая глаз, спросила:
- Что ты намерена делать теперь?
Александра подошла ближе, вынула чашку из рук и прохладными пальцами приподняла Кире
подбородок, заставляя посмотреть на себя:
- Я услышала тебя. Но я не собираюсь бояться и прятаться, требовать себе охрану или трубить
о провокациях в прессе. Я буду осторожна, в этом ты права, но я хочу быть с тобой. Если ты
тоже этого хочешь.
Кира хотела ответить, но Шереметьева прижала палец к её губам:
- Послушай, пока просто послушай. Я ведь совсем не знаю тебя, кроме того, что ты стала для
 
меня всем – воздухом, солнцем, грозами и океаном. И я не знаю, как у нас с тобой получится. Я
не знаю, насколько я готова рисковать своей жизнью, своим сердцем, но благодаря тому, что ты
есть в моей жизни, я теперь знаю о себе то, что не знала никогда. И я не хочу терять тебя. А что
касается этих… Я не думаю, что у них получится навредить мне, главное – чтобы они не
сделали больно тебе. А остальное я как-нибудь переживу.
Александра придвинулась ещё ближе, прикасаясь всем телом, ощущая жар, исходящий от
Киры, и прошептала:
- Сейчас два часа дня. В четыре мне нужно быть в отеле, чтобы привести себя в порядок, в
семь – ужин с министром культуры Франции.
Усмехнувшись уголком рта, продолжила:
- И да, мы будем обсуждать детали встречи с общественностью по этой теме. Думаю, мне
следует кое-что аккуратно прояснить, чтобы потом не попасть в неприятную историю. Сама
встреча планируется через неделю, и у меня будет время подготовиться. После ужина меня
завезут в отель, и, я надеюсь, часам к десяти буду здесь. И я абсолютная эгоистка, я даже не
спросила, что ты планируешь. Я почему-то подумала, что ты будешь полностью в моей власти.
Ты дождёшься меня?
На последних фразах голос у Шереметьевой дрогнул, и Кира болезненно и остро осознала, насколько непросто было Александре приглашать, ждать, говорить, и эта отчаянная решимость
стала последней каплей. Кира подхватила Александру на руки, не в силах больше
сопротивляться обжигающему желанию, и выдохнула:
- У нас ещё два часа, и я не собираюсь их больше бесполезно тратить. И да, я буду ждать тебя
столько, сколько потребуется.
***
 Не было нежной и долгой прелюдии, была дикая, неистовая страсть, когда обе боролись за
первенство в стремлении подарить наслаждение, которое обрушивалось штормом, раз за разом
становясь всё сильнее и безумнее… И когда они лежали в изнеможении, ловя дыхание друг
друга, казалось, что они – два языка пламени, которые, изгибаясь и сливаясь, разделяясь и
сплетаясь, перетекая друг в друга, горят только вместе, и это пламя не нужно обуздывать и
укрощать…
Два часа пролетели, как один миг, и вот уже Александра выметнулась из студии, а Кира обняла
подушку, вбирая лёгкий запах духов и расплавленного тела, оставшийся после Шереметьевой.
Обнажённая кожа остывала медленно, и вместе с прохладой стали приходить тяжкие мысли.
Впервые подумалось: предстоящая командировка – вообще-то рискованная штука, и опять
остаться в одиночестве, пусть и на пару месяцев, оказаться лишённой возможности даже
говорить по телефону – это испытание станет самым суровым. Легко было, когда одиночество
стало второй кожей, а сейчас – хуже, чем уксус налить на кровоточащий разрез… но слово
дано, а Шалль никогда не нарушала обещаний.
От тревожных дум стало неуютно и совершенно расхотелось нежиться в постели. Кира встала, приняла душ, привела себя в порядок и вышла в вечереющий душный Париж. Хотелось сделать
что-то изысканное и, наверное, нелепо романтичное, что-то вроде клубники в шампанском при
свечах. Шалль поймала себя на том, что беспечно и счастливо улыбается, и всплыли строки:
«подарков не просят и не обещают, подарки приносят и отдают…». Подарки без отдарков…
Очень хотелось верить, что жизнь не потребует за этот подарок расплатиться, потому что этот
подарок был бесценен, и платить за него, кроме как самой жизнью, было нечем…
«Не умеешь ты просто наслаждаться моментом… Брюзга и скептик…» - укорила себя Кира и, встряхнув головой, зашла в кондитерскую.
***
 Александра вернулась, как и обещала, ближе к десяти вечера. На балконе был накрыт