Libertango на скрипке

ночной след на ключице и краем глаза уловила след улыбки Киры. Не выдержав, достала
телефон, который забрала утром, стала что-то быстро набирать на ходу. Сопровождающие
сделали отсутствующие лица и немедленно принялись преувеличенно внимательно
разговаривать друг с другом. Шереметьева усмехнулась: играем в деликатность. Что ж, приятно.
Трубка звякнула, когда вся делегация уже остановилась метрах в тридцати около очередного
музыкального коллектива, судя по костюмам – из Шотландии. Кира взглянула на телефон:
«через час на перекрёстке через два квартала направо, я заберу тебя». Широко улыбнувшись, Шалль пошла по полю в центр, выходя из-под оленьей лиственной шкуры, удивляясь себе: ещё
никто не смел ей диктовать, что и когда делать, но вот случилось же – и она подчиняется, причём подчиняется радостно и легко. Ей даже не нужно было смотреть на Шереметьеву: вся
её нервная система, как локационная станция, была настроена на неё.
Прошло ещё минут десять, и наконец микрофоны ожили, открытие состоялось, Шереметьева
со сцены выразила удовольствие от фестиваля. Кира коротко подумала: «Сложно представить, сколько фестивалей, конкурсов и прочей культурной фееричности ежедневно возникает в её
жизни, но говорит она так, что хочется слушать ещё и ещё. Или я необъективна, или она
великолепна. Или и то, и то, что вероятнее всего».
Наконец, речи закончились, музыка рванула ледоходом, заполонив своими звенящими и
шуршащими торосами всё пространство, и Шереметьева незаметно ускользнула, вежливо
попрощавшись и сославшись на плотный график в ближайшее время. Задержать её никто не
посмел, лишь вице-губернатор в свойственной ему манере предложил отведать разных
кушаний с напитками, на что получил корректный, но безоговорочный отказ. Шереметьева не
стала задумываться о последствиях своего поступка. В чиновничьей среде традиционно
считалось, что мероприятие удалось, если высокие гости остаются на фуршет. Если же не
остаются, значит, жди какого-нибудь разноса или замечаний. Но сегодня у Александры
совершенно не было сил играть по правилам. Завтра она разберётся с настроениями в
подопечной сфере, поговорит, утешит, успокоит, только не сейчас.
Добравшись до автомобиля, сбросив очки, едва взглянув в зеркало, выехала на дорогу. В
оговорённое время она уложилась, но беспокоилась, поняла ли Кира, какой перекрёсток имелся
в виду.
Подъезжая к условленному месту, Шереметьева увидела знакомый силуэт в сердоликовом
цвете начавшего заходить солнца, и опять внутри всё перевернулось. «Да что ж ты будешь
делать, за рулём едешь, держи себя в руках!» – неожиданно рассердившись, мысленно
прикрикнула на себя Александра. Несколько мгновений до остановки она лихорадочно
соображала, что сказать, не придумала, притормозила. Дверь открылась и закрылась, Кира
скользнула на пассажирское сиденье и пристегнулась, не отрывая взгляда от родного профиля, но не произнеся ни слова.
Шереметьева глубоко вздохнула, переключила передачу, тронулась и влилась в поток машин.
Немного сдвинув левую руку, она кончиками пальцев прикоснулась к прикрытому хлопковыми
брюками бедру Киры и, не отрываясь от дороги, сквозь спазмы горла прошептала:
- Позже поговорим, да?
Кира согласно кивнула, сжимая ноги от неконтролируемой реакции даже на такое невинное
касание, не отрывая взгляда, замечая усталость в глазах и багряный румянец на щеках, понимая
и принимая условности, с которыми сталкивалась не так давно, чтобы потерять осторожность:
любой автомобиль федерального министра, даже личный, может быть снабжён следящей
аппаратурой (во избежание коррупции и теракта, конечно же, ни в коем случае не в целях
вмешательства в личную жизнь!). Но даже то, что она находилась рядом, что можно было
дышать одним воздухом, можно было снять маску спокойной вежливости и откровенно
наслаждаться, прослеживая взглядом каждую линию, каждый изгиб, - одно это было подарком
насмешливой судьбы.
Прошло минут десять, и по левой стороне замелькал какой-то заброшенный скверик.
 
Александра притормозила, припарковалась, кивнула Кире, молча предлагая выйти, и опустила
голову на руль. Сжимавшие оплётку пальцы побелели от напряжения. Кира открыла дверь и
пошла в сторону сквера, услышав за спиной, как брякнула сигнализация.
***
 Прошла томительная минута, и вот торопливые шаги настигли её, замедлились, и вот уже плечо
в плечо они идут по аллейке, на которой в этот тёплый воскресный вечер было полно людей.
Тихо-тихо Александра проговорила:
- Я думала, будет легче. Оказалось – в тысячу раз трудней.
Кира осторожно спросила:
- Тебе тяжело меня видеть? Я могу…
Не успела она договорить, как её прервал обжигающий шёпот:
- Не смей! Не смей от меня уходить! Мне невероятно тяжело не видеть тебя. Мне трудно
делать вид, что ты – как все. Я еле держусь, чтобы не подходить к тебе. Не могу дождаться, когда мы останемся вдвоём. И ты ещё предлагаешь Что? Что ты мне можешь сейчас сказать?
Кира прерывисто вздохнула:
- Мне тоже трудно. Может, свернём? Пройдёмся по зарослям?
- Да.
Это категоричное и стремительное согласие почти лишило Киру самообладания.
Проломившись сквозь кусты и оказавшись в сомнительном одиночестве, они уставились друг
на друга в голодном ожидании, не смея прервать взгляда и тяжело дыша. Шереметьева
простонала:
- Если ты меня немедленно не поцелуешь, мне кажется, я сойду с ума.
Кира быстро огляделась и, поняв, что в эту минуту они незаметны для гуляющих, притянула к
себе Александру и требовательно прижалась губами к податливой мягкости губ. Через
несколько долгих мгновений они заставила себя оторваться от Шереметьевой:
- Это безумие. Здесь невозможно. Тебя могут узнать. Мы же не школьники, Саша! – И грустно
рассмеялась.
- Не школьники. Безумие, я согласна. Но я бы не дотянула до города. Поехали, поехали домой, а?
- Домой? Ко мне?
- Да. Пожалуйста, если ты не против.
- Поехали.
Они возвращались домой по пробкам, и поэтому минут тридцать сидели в абсолютной
тишине, пронизанной, казалось, высоковольтным электричеством ожидания. Кира напряжённо
думала о том, что максимум в восемь вечера Александре нужно выехать в Москву, если она
вообще планирует туда добраться и хотя бы немного поспать перед рабочей неделей.
Шереметьева же просто старалась сосредоточиться. Её не волновала предстоящая дорога, ей
была невыносима сама мысль, что она уедет, уедет одна. Похоже, впервые в жизни она не могла
смириться с предстоящим одиночеством, которому когда-то была рада как единственному
средству отдохнуть.
Затормозив в Кирином дворе, Александра выметнулась из автомобиля, будто в нём начался
пожар, и замерла, глядя поверх капота на застывшую возле других дверей Киру.
- Что?
- Ничего, Саш. Ты идёшь?
- Иду. Почему ты замерла?
- Ты предлагаешь мне бежать?
- Не знаю. Ты… Ты не хочешь, чтобы я поднималась?
Кира изумлённо изогнула бровь:
- С ума сошла?
- Кажется, да. Я просто не понимаю твоего отстранённого вида.
- Я просто размышляю. И наблюдаю. И если ты не хочешь, чтобы мы стали объектом
пристального внимания странных людей у тебя за спиной, я предлагаю тебе перестать задавать
вопросы и, ни в коем случае не оборачиваясь… Садись и немедленно уезжай. Все вопросы
потом. Прошу тебя, прямо сейчас.
У Киры настолько резко изменился голос – с нежного и тёплого на шершавый и холодный, что
Александра не стала переспрашивать, села, завела двигатель и отъехала, наблюдая в зеркалах, что Кира резко повернулась и стремительно, почти бегом, направилась к подъезду. Несколько
молодых людей, стоявших у детской площадки и показавшихся смутно знакомыми, молча