Libertango на скрипке

впервые в жизни – будто у неё не хватало чего-то важного, важнее, чем руки или ноги, важнее
зрения или слуха, ей не хватало… той огромной части себя, которая, как затопленная
Атлантида, всплывала только тогда, когда Кира была рядом: «Как могло статься, что не
представляю себе без тебя жизни? Даже если я не вижу тебя, не слышу твой голос, всё равно ты
незримо со мной, и я не могу думать больше ни о ком, ты как будто разбудила меня, захватила
в плен и освободила, ты изменила полярность, порядок молекул, ты смешала все краски и
звуки и выплеснула всё это щедрым жестом, создав небывалую, невообразимую картину, которая становится видимой только тогда, когда ты рядом…».
***
 Седьмого июля, ранним субботним утром, когда стало ясно, что можно просто сойти с ума, если немедленно не поехать, Шереметьева села за руль и рванула в Петербург. Она не знала, в
городе ли Кира, но знала одно – как только она доберётся, ей станет легче. Даже если придётся
постучать в дверь, и ей не откроют, так будет легче, и пусть рассыплется ненужный карточный
домик, в котором многие живут десятилетиями, ей нужен этот миг – миг воли, миг силы, миг
хмельного ливня, иначе – ни лебедем в небо, ни камнем – на дно…
Александра не помнила, как пролетела семьсот километров. Перед тем, как въехать в город, остановилась на обочине, достала трубку и, не думая, нажала на вызов. Кира ответила на
первом гудке, будто сидела и ждала звонка.
– Добрый вечер. – Александра услышала волнующую хрипотцу в дорогом голосе и с трудом
сделала вдох вдруг пересохшим горлом:
– Привет. – И тут Александра поняла, что услышала в этом голосе всё, что ей было нужно. И
сразу стало легче. – На набережной, напротив дома, через сорок минут. Да?
– Да.
Александра выключила телефон, бросила трубку на сиденье, дрожащими пальцами ткнула в
кнопки, наугад включая музыку, всё равно какую, попала на радиостанцию танго и, едва
сдерживаясь, аккуратно тронулась с места, и мокрый асфальт помчался вместе с ней, отбрасывая блики заходящего солнца, будто подмигивая и ободряя.
***
 Александра не стала заезжать в родительский двор, а оставила машину на стоянке недалеко от
набережной и, стараясь выглядеть спокойной, направилась к неподвижной, тонкой фигуре, которую закат обливал золотом и делал совершенно неотличимой от античных скульптур.
Сердце брызнуло осколками, когда Шереметьева поняла, что её – ждут, и неожиданная робость
нарушить это трепетное ожидание охватила её. Александра подошла и, пристально и нежно
глядя в тёмно-синие грозовые глаза, тихо сказала:
– Привет.
Кира не двинулась с места, вбирая, впитывая тёмный силуэт, вдыхая острый и тонкий запах
духов, сводящий с ума, лишь так же тихо сказала:
– Привет.
Шереметьева подошла совсем близко и положила ладони на парапет, чувствуя плечом, бедром
исходящий от Киры обволакивающий жар, в который хотелось окунуться с головой. Кира
постояла немного, помолчала, потом тоже повернулась лицом к Неве. Было тихо, только
всплески воды от проходящих кораблей да далёкий смех от проходящей компании будоражили
сгустившуюся жаркую тишину.
Шереметьева растерялась. Она не знала, как начать разговор, и поэтому задала давно
занимающий её вопрос:
- Кира, я никак не могу понять… а как вы… - Александра запнулась, смутившись, но потом всё
же продолжила. – Как вы распознаёте друг друга среди других людей?
Кира усмехнулась:
- А никак. Я, например, не распознаю. Я иногда чувствую, что этот человек… Как бы это
объяснить… Он будто, к примеру, скрипка среди барабанов… Или запах горячей кедровой
смолы в березняке… Или как размашистый след масляной краски среди акварели… Я не могу
объяснить и никогда не знаю наверняка. Чтобы понимать, кто перед тобой, нужно, наверное, знать эту… субкультуру, если хотите. Я много читала и читаю до сих пор о том, как узнать в
толпе… «сестру». Писали о татуировке в виде лабриса, о длине указательных и безымянных
пальцев и ногтей, о косметике, об одежде, даже об алкогольных напитках вроде пива, виски, вина и прочего… Но это совсем не помогает. Нужно общаться с такими людьми, чтобы набрать
 
социальную практику, хотя бы типажи… а для этого нужно, ну, не знаю, ходить в клубы, тусить, переписываться в соцсетях, в конце концов… Я этого не делаю.
- Почему? – Александре очень хотелось знать что-то большее о покорившей её девушке, и
даже не что-то, а гораздо, гораздо больше, чем говорили сухие справки и что она сама успела
понять за эти короткие редкие встречи.
- Это смешно прозвучит, наверное, но я… я боюсь. – Это было сказано таким неуверенным
тоном, что Александре немедленно захотелось взять ладонь Киры, лежавшую на тёплом
парапете, в свои, чтобы утешить и подбодрить.
- Я помню, мы говорили о том, что это может неприемлемо для карьеры… Но можно же… быть
неузнанной в тех же сетях… И необязательно же в тех же клубах… ммм… сразу бросаться в
отношения… Вы боитесь… открытости? Или?..
Кира ощутимо напряглась: видимо, такие вопросы были для неё слишком чувствительны, а
Александра успела пожалеть, что задала их, но журналистка, тряхнув головой, ответила:
- О том, что я… ох… в общем, я всегда думала, что я – выродок, не достойный жить на этом
свете. – Александра прикусила губу, гася порыв заспорить и немедленно переубедить. – В
общем, о моём образе жизни… нет, не то… о моём выборе… опять не то, потому что я этого
точно не выбирала… Никто не знает. И да, я боюсь быть открытой, потому что ничего, кроме
презрения, боли, насмешек, издевательств это не принесёт. В принципе, с трудностями в жизни
я смирилась, и мне их удаётся преодолевать, более или менее, но с моей личной жизнью… мне
бы не хотелось стать предметом для досужих обсуждений в обществе, охочем до перчика, не
замечающем, что оно само, по большому счёту (по крайней мере, те, кому есть дело до того, кто
с кем встречается, живёт или спит), гнилое зловонное болото…
Александра выдохнула, только сейчас поняв, что всю эту длинную тираду задерживала
дыхание, чувствуя сострадание и нежность к гордой, стойкой девушке, обладающей не только
резкой, дикой, притягательной красотой, но и стальным душевным стержнем, безудержной
энергией, так спокойно отрицающей своё право на жизнь. И задала вопрос, который был для
неё очень важен:
- А как Вы тогда понимаете, что, к примеру… ммм… допустим… что Вами заинтересовался
кто-то? – Александра почувствовала, что в горле пересохло, но боялась сглотнуть, чтобы не
выдать своего волнения.
Кира опять усмехнулась, на этот раз презрительно и дерзко:
- А я и не пойму. И не спрашивайте, почему.
- Я всё-таки спрошу. Почему?
- А я не знаю, каково это, когда тобой интересуются всерьёз. Лёгкий флирт присутствует
всегда, у всех, и у мужчин с женщинами, и у женщин с женщинами, как бы это странно ни
звучало. Я не знаю, есть ли такое у мужчин друг с другом, но, наблюдая за отношениями
мужчин-друзей, думаю, это имеет место быть… Может, по-другому, но есть. Но флирт – это
просто… скажем так… человеческая природа, человеческий живой, неподдельный интерес к
другой личности, но – не более того. Кстати, всегда забавляло, почему есть выражение «лёгкий
флирт», но нет «тяжёлого»… Но это к делу не относится. Трудно, очень трудно распознать, кроется ли под интересом что-то большее, способное… Простите за пафос, но… В общем, способное заставить чувствовать жизнь, жить… Я это так называю… Это же не цвета угадывать
и не мелодию… Тут тоже, наверное, нужен талант… Или просто – откровенность. И поэтому до
тех пор, пока мне откровенно не сказали, я не пойму. И даже если пойму, то всегда буду давать
пути к отступлению тому, другому человеку, воспринимая (или делая вид) не всерьёз. До того, пока не скажут прямо, в лоб… – И еле слышно добавила. - А если даже мне покажется, я всё