Libertango на скрипке

Кира нашла в себе силы спокойно ответить:
- Да, я согласна, сейчас это – не лучшая идея.
- Но у меня было и второе предложение.
Кира нервно вдохнула: надеюсь, не такое же мучительное… нет, надеюсь, что оно примерно
такое же… я совсем запуталась…
Шереметьева тем временем продолжила, всё так же не глядя на Киру, пытаясь не выдать своего
волнения:
- Я еду в Казань, и дальше – по маршруту. Всё с этим же вопросом… Вы же работали в пуле…
составите мне компанию?
Это прозвучало настолько нежно и доверительно, что сердце журналистки перевернулось, пропустило пару ударов и забилось, неровно и неглубоко. Александра смутилась, настолько это
приглашение прозвучало… слишком лично, обернулась и сказала уже более твёрдым тоном.
- Мне нужна Ваша помощь, Кира, потому что все эти… встречи, обсуждения… мне нужно
Ваше экспертное мнение.
И добавила про себя: ты, мне нужна именно ты. Просто рядом. Просто нужна, без всякого
мнения или причины… Жаль только, что я не могу сказать об этом вслух… Соглашайся же…
прошу тебя… ведь это должно быть интересно и важно для журналиста…
Кира отвернулась и зажмурилась. Ей было нужно справиться со штормовой волной своих
чувств. Она хочет, чтобы я поехала с ней. Пусть ей нужен эксперт, но я так хочу быть рядом с
ней, пусть даже в таком качестве… Это не может быть долго, но пусть столько, сколько
возможно… Видеть её, говорить с ней, дышать рядом с ней…
Кира открыла глаза, посмотрела на Шереметьеву и очень спокойно сказала:
- Спасибо за приглашение. Я должна согласовать командировки с редактором. Я думаю, что он
найдёт эту идею интересной.
Александра внутренне взмолилась, чтобы так оно и было.
- Я прошу Вас, как согласуете, позвоните мне. Или напишите, как удобнее. И кстати, я не
ответила про интервью. Да, его можно так и публиковать. И знаете… у меня появилась идея.
Посмотрите эти фотографии, о которых мы говорили. Может быть, их можно использовать в
интервью? И они уже будут опубликованы в другом контексте, и вряд ли смогут представлять
какую-то опасность.
- Отличная идея. Так и сделаем. Когда первая командировка?
- После 25 мая. Они все двухдневные. То есть мы прилетаем, размещаемся, встречаемся с
журналистами, фокус-группами, обсуждаем, я провожу несколько встреч, раз уж всё равно на
территории, и потом – обратно. Ритм такой – раз в две недели. Устроит?
- Думаю, да.
Кира старалась не смотреть в сторону Александры. Ей казалось невозможным спрятать
ликование, охватившее её: «Меня устроит всё, только если рядом с тобой… вместе – в самолёт, даже если в разных салонах, но – вместе… вместе – пусть и поодиночке, на всех этих
встречах… это хотя бы гарантия того, что полтора месяца я буду видеть тебя, пусть урывками, но – видеть… значит, буду жить…».
Шереметьева не понимала, какая всё-таки реакция у журналистки на это предложение. Ей
немыслимо хотелось упасть рядом на колени, взять в свои руки лицо Киры и высмотреть всё, что она прячет, узнать все тайны, которые окружали эту невероятно красивую и удивительно
сдержанную девушку. Кира Шалль… ты бессовестно сводишь меня с ума… Нет, всё, хватит
страдать от того, что сделать невозможно. Главное – она будет со мной, а там разберусь. Надо
уходить, пока можно…
- Кира, Вы извините меня, но в десять мы с сыном должны выехать в Москву, я ему обещала
небольшое путешествие. Он очень любит дорогу… Я обещала…
Александра сбилась и замолчала, чувствуя, что разрывается между тем, что хочет остаться
здесь, вот именно здесь, в этой квартире, и говорить о чём-нибудь или просто молчать, но –
здесь, рядом, и своими обязательствами и родительским долгом. «Макс не виноват, что его мать
обезумела», - резко подумала Александра и рассердилась на себя. Не глядя на Киру, прошла в
прихожую, обулась, выпрямилась и… В синих бездонных глазах вышедшей вслед Киры она
увидела горячечный сухой блеск – предвестник близких слёз, и огромный солнечный ломоть
невысказанных чувств, тщательно спрятанных от всех.
 
Повисло тяжёлое молчание. Кира не знала, что говорить, да и вряд ли могла произнести хоть
слово: горло сжалось, дыхание перехватывало, пальцы дрожали так, что пришлось сжать руки
за спиной.
Шереметьева пристально вгляделась в Киру, кивнула, будто в чём-то убедилась, и, не
произнеся ни слова, ушла, аккуратно притворив за собой дверь… Кира беспомощно подумала: гаснут канделябры, укрываются плащом печали огромные колонны, тускнеет каррарский
мрамор, когда в платье из тяжёлого шёлка, накинув плащ из колючего золота парчи, махнув
веером, как крылом бабочки, исчезает Великая княгиня… и пуста балюстрада, и выдохлось
шампанское…
Пауза
Кира сползла спиной по стене, будто из неё выдернули опору, и закрыла глаза. Подумалось:
- Ещё утром сидела точно так же. И тоска практически одинаковая, и шок… И что это всё-таки
было? Если бы я видела это со стороны, про других, мне бы показалось, что у этих двоих все
шансы на бурный роман. Но когда это происходит с тобой, здесь и сейчас, в этой странной и
неудобной жизни, где за каждую улыбку судьбы нужно платить огромную дань и до, и после, ведь совершенно невозможно же, чтобы она была заинтересована во мне как-то иначе, чем в
журналистке? Как понять, во что верить, во что – нет? Так легко обмануться, легко… взять за
руку, прикоснуться губами к длинным прохладным пальцам, вдохнуть этот её особенный, горьковато-терпкий запах всей грудью… Но что, если я всё понимаю неправильно? Она убежит
от меня с криками и презрением, и что тогда останется мне? Только шагнуть с крыши в небо, потому что без неё нельзя, как без воздуха, как без солнца… Потому что со мной случилось
счастье, большее, чем я могу вынести одна…
Не помню, чьё это, но очень близко сейчас: «Тихой ночью, в снегопад, ты ходи, куда не надо: от докучливого взгляда и от встречи невпопад пышный снег тебя спасёт, он твой контур
поразмажет, в углубленье следа ляжет, путь обратный занесёт. Тихой ночью в снегопад ты
люби, кого не смеешь. Снег – ячеистая мережь, брошенная наугад, не поймает ни малька, водоросли не всколышет, просто в такт с тобой подышит возле острого крючка. Тихой ночью в
снегопад ты поверь, во что не веришь. Окна манят светом, двери ж – замкнуты и прочно спят.
Всё во благо: не войдёшь, самого себя не выдашь, не проверишь, не увидишь, в правду веришь
или в ложь».
Всё во благо… Только дни от разлуки до встречи становятся всё длиннее и бессмысленней… Да
что тут думать, сейчас нужно просто осторожно быть рядом. Вряд ли мне хватит смелости что-
то сказать… Трусиха… Да, трусиха… Когда не знаешь, кольём ли забьют, мёдом ли зальют…
Всю жизнь пряталась, молчала, и тут промолчу. Нельзя говорить об этом, нельзя соблазнять и
самой выпускать цветок из души, птаху дикую на волю… Что-то мысли не в ту степь, не о том
думаешь… Пиши редактору, решай вопросы с командировкой и иди работай, тоже мне,
«страдания юного Вертера» в русском стиле…
Кира несколько раз сжала и распрямила пальцы, потом поднялась и направилась к компьютеру: писать.
Редактор откликнулся быстро, одобрив идею. Дополнительно он порекомендовал зайти, по
возможности, в один из гей-клубов и поговорить там о законопроекте, а также сделать опросы
на улице. На это предложение Кира хмыкнула и полезла искать в сети адреса. Обнаружилось, что в Казани всего один гей-клуб, да и тот регулярно меняет адреса, чтобы избежать нападений
скинхедов и гопников. «Что ж, это разумно, - подумала Кира и почесала шрам на голове. – И
это хорошо, потому что я совершенно не горю желанием быть избитой в Казани. В принципе, вопросы у всех одни и те же, а учитывая тот факт, что клуб всего один, вряд ли геям в Казани