Libertango на скрипке

слышать мелодии военных лет и очередные героические истории было уже тошно, поэтому
Шереметьева включила диск с оркестром Спивакова и просто впитывала музыку, пока
километры асфальта покорно ластились под колёса.
Виртуозное исполнение любимой музыки – Бах, Моцарт, Щедрин, Брамс – стало маслом на
бушующие волны, и на какой-то момент Шереметьевой показалось, что можно уже
возвращаться. Знакомые улицы тёплыми огнями просияли в наступающей ночи, и осталось
совсем немного до дома, когда вдруг… Александра притормозила, уловив очертания знакомой
фигуры. Это, действительно, была Кира, но… Девушка шла очень странно: нетвёрдой
походкой, пошатываясь, одной рукой она касалась стен дома, а вторую прижимала к лицу. В
свете фар и фонарей было заметно, что в прижатом к лицу кулаке развевается шарф, который, как теперь Александра отчётливо поняла, тогда, вечером, был на голове.
Шереметьева испугалась. Она не понимала причины, но предполагала, что что-то случилось.
Александра завернула во двор Кириного дома, выскочила из машины и побежала к углу, из-за
которого как раз аккуратно – другого слова не нашлось – вышла журналистка. Шереметьева
подошла и только тогда увидела в падающем свете подъездного фонаря, что платок, который
Кира прижимала к лицу, был почти насквозь промочен льющейся из носа кровью, а Кира шла
очень сосредоточенно, стараясь, видимо, чтобы ни одной капли не попало на распахнутую
куртку. Александра почти вплотную приблизилась к Кире, услышала лёгкий запах алкоголя, но
не было похоже, чтобы девушка была пьяна.
- Кира? – шёпотом спросила Александра, смиряя свой собственный ужас.
Шалль не ответила. Прошла несколько шагов, кончиками пальцев касаясь шероховатых стен, и
после этого только произнесла до дрожи очень тихим и нежным, спокойным голосом, очень
медленно, выдыхая через каждое слово, казалось, обращаясь в пустоту:
- Тьмою здесь все занавешено, и тишина, как на дне... Ваше Величество, Женщина, да неужели – ко мне?..
Казалось, Кира не заметила, кто рядом с ней кто-то есть, потому что всё так же невидяще она
касалась пальцами стен, всё так же старательно прижимала к лицу окровавленный платок и всё
так же целеустремлённо, но будто бы по зыбким болотным кочкам, мягко переливаясь с пятки
на носок, двигалась к своему подъезду.
Шереметьева, ошеломлённая и испуганная, не нашла ничего лучшего, как идти рядом и
вслушиваться в глухой речитатив строк Окуджавы, который отмеривал каждый шаг:
- Тусклое здесь электричество, с крыши сочится вода, Женщина, Ваше Величество, как Вы
решились сюда? О, Ваш приход – как пожарище, дымно и трудно дышать. Ну, заходите, пожалуйста, что ж на пороге стоять. Кто Вы такая? Откуда Вы? Ах, я смешной человек...
Кира дошла до подъезда, прислонилась спиной к стене, всё так же медленно и сосредоточенно
достала из кармана ключи, открыла дверь и, сильно обхватывая перила, стала подниматься
наверх. Александра поняла, что Кира не видит её и не реагирует на её присутствие, потому что, пытаясь поддержать и помочь, ощутила под пальцами железные мускулы, выскальзывающие
из рук и застывающие в последнем усилии, и отступилась, потрясённая волей. А Киру, казалось, заклинило на последних строчках, она их повторяла снова и снова:
- Просто Вы дверь перепутали, улицу, город и век… Просто…
Александра дошла до двери квартиры вместе с Кирой и опять поразилась, насколько точными, скупыми и выверенными были движения, и была в этой отточенности какая-то обречённость.
Казалось, Кира вообще не открывает глаз, но – опять же кончиками пальцев – чувствует, что и
когда нужно сделать. Шалль, опираясь плечом на дверной косяк, ощупала замочную скважину, вставила ключи, открыла дверь, за которой сразу же засветилось приглушённое сияние, и
перелилась в квартиру. Александра вошла следом и прикрыла дверь, успев поймать Киру за
руку, когда та пошатнулась.
Журналистка несколько мгновений стояла, будто ловя равновесие, потом неуловимым жестом
вывернулась из поддерживающей руки, сделала несколько плывущих шагов и скрылась за
 
одной из распахнутых створок.
Александра, не понимающая, что нужно делать, застыла столбом в прихожей, мысленно
отметив, что свет загорелся по всей квартире, но как-то странно: он был будто «подвёрнутым», очень нерезким, и, как оказалось, шёл из стеновых панелей, расположенных на уровне пояса.
Всё обозримое пространство квартиры было устлано толстенными сливочными мягкими
коврами. Шереметьева оглянулась в поисках выключателя и обнаружила, что клавиши – тоже
ниже, чем это принято. Очень странно и непривычно…
Вздохнув, Шереметьева разулась и тихо подошла к открытой двери, из-за которой слышались
звуки воды. Кира стояла на коленях перед ванной, держа голову под струёй воды. Потом очень
плавно сняла полотенце, прижала его к лицу. После этого очень аккуратно вынырнула из куртки
и, казалось, автоматически сложила её, затем её руки двинулись к вороту рубашки, расстёгивая
одну пуговицу за другой. Глаза Киры, всегда такие яркие, электрические, были практически
закрыты, в свете ламп под глазами были явно видны настоящие синяки, как от ударов, но было
незаметно, что Киру били. Губы были искусаны, и даже сейчас было видно, что Кира, двигаясь, закусывает нижнюю губу. У Шереметьевой перехватило дыхание, когда Кира спокойно и
непринуждённо, будто в одиночестве, сняла с себя клетчатую сине-белую рубашку, обнажившись до пояса, и опёрлась спиной на панели, закрывающие ванну.
Александра смутилась, но потом зашла и села перед Кирой. Кровотечения больше не было, лицо девушки, очень бледное, каждые несколько мгновений напрягалось в усилии, желваки
ходили по скулам, делая их резкими и жёсткими.
- Кира? Кира, что?.. Как могу помочь? – Прошептала Александра, взяв в руки тонкую кисть
девушки с длинными ровными пальцами.
Кира не отвечала какое-то время, но потом прошептала, очень по-детски:
- Голова… Больно… - и запрокинула голову назад, будто зажимая затылок в холодное железо.
Шереметьева растерянно сидела перед ней, согревая холодные пальцы в своих руках, и
судорожно думала, чем можно помочь, когда Кира вдруг отняла руку и, всё так же не открывая
глаз, с низкого крючка взяла чёрно-белый платок и медленно завязала его на голове, стянув
узлом. Потом всё так же точно, медленно, скупыми движениями будто вывернулась из джинсов
и положила их рядом с собой. Теперь она сидела только в носках и трусиках из белого хлопка.
Александра поймала себя на мысли, что, несмотря на всю нелепость и странность, любуется
телом сидящей перед ней девушки: оно было… литым, что ли, под тёплой смуглой кожей, которая даже на вид казалась бархатистой, переливались мускулы, но они не были какими-то
сверхъестественными, высокая небольшая грудь, плоский, даже какой-то втянутый твёрдый
живот, узкие длинные бёдра, ровные икры и узкие ступни с длинными ровными пальцами…
при взгляде на Киру приходило два сравнения – породистый скакун и упругий в своей
плавности дельфин, и это было для Александры… таким захватывающим, что она просто
забывала вдохнуть.
Поняв, что откровенно наслаждается обнажённым телом сидящей перед ней Киры, Александра
смутилась до слёз, покраснела, резко встала и вышла в коридор, подошла к выходной двери и
уже взялась за ручку, чтобы уйти, но остановила себя. Как можно уходить, если человеку
настолько плохо? И что с того, что она всегда восхищается античной скульптурой, а Кира как
раз была тем, с кого можно было ваять… Да что я как подросток, впервые попавший в античный
музей… что же делать-то сейчас?
Вопрос разрешился сам собой: Александра почувствовала за спиной движение, обернулась и
увидела Киру, которая передвигалась по коридору на четвереньках, очень сосредоточенно и