И возродится легенда (СИ)
— …Так еще медведи есть плешивые, оголодалые… а того страшней медведица с медвежонком. А если дики? Или эти, груганы? Как тюкнет клювом… раненым, живым еще, глаза выклевывает… А лихие люди, а злые егеря? А как ловчая яма посередь тропинки? Ухнешь в нее, да на острые колья!
— В дорогу Ушедших не прокопаешься, — отозвалась Эриль лениво, жмурясь и подставляя солнцу лицо. — Она в глубину ярдов на восемь уходит, и все камень и камень.
Дым фыркнул, и гнедой под ним сердито стриганул ухом. Точно слепня отгонял, хотя слепни еще не проснулись, да и лекарь с Эрилью намазались сами и тщательно натерли коней мазью, отгоняющей комаров, лосиных мух и прочую кусачую лесную мерзость.
Эриль понимала опасения лекаря перед чуждым ему пространством. Привыкшему к замкнутости городского квартала, в котором держали магов, снаружи Дыму приходилось нелегко. Она сама после двух месяцев в казематах стала бояться поля. Но в лесу… в лесу ей было тепло и защищенно. Деревья заслоняли от ветра и беды, звери занимались своими делами, и если были не голодны и им не мешать — не обидели бы тоже. Да и рвалась из Эрили наружу суть вуивр, родственная лесу, позволявшая понимать его и не бояться даже сильнее, чем то дано лесному жителю.
— Эй, молния разящая, — словно подслушал мысли лекарь. — А может, свернем? Сразу в поместье поедем? Ну чего кругаля давать? И волк твой любимый тебя там ждет. Или весточка от него.
Женщина сжала губы. Дым ухмыльнулся:
— Не обижайся. Ты мне всегда нравилась. А выбрала зверя этого.
— Он не зверь! И вообще, я много кому нравилась. И вообще, не будем об этом.
— Ладно, не будем, — Дым потряс поводья, но фриз шибче не побежал. — А если так уж меча хорошего хотелось, можно было и в городе купить.
— Если бы можно — я бы купила, — отозвалась Эриль с досадой. — Но такую цену заломили бы, что нам и в год не собрать. У церкви я ни шелега больше не возьму. А тутошний кузнец мне обязан. И мастера такого поди поищи.
— Да понял я, понял, — Дым тяжело вздохнул. — Мне проще: мое оружие во мне. Кстати, ведь и ты голыми руками троих завалишь и не поморщишься. Так зачем тебе меч?
— Привыкла.
Она коленями подогнала верхового, лекарь подался к обочине.
— Не злись. Должен же я разговор поддерживать.
Он сунул Эрили в руку баклажку с березовиком.
— Ты же не говоришь мне, как попала в Кэслинские казематы.
Она отпила и вернула.
— А чего говорить? Думаю, эта Невея за мной сознательно охотилась. И не вмешайся я тогда в казнь, поймала бы на другом.
— Угу, что ты спасительница, у тебя на лбу написано, — Дым сам приложился к баклажке и высосал едва ли не половину. — А кромешникам не сжечь мага на переломе зимы — так считай, жизнь не удалась. Понять бы еще, что этой бабе на самом деле нужно. Я о ней многое слыхал, и все нехорошее.
Лекарь помрачнел.
— Ладно, не будем об этом. Пока.
Он уставился на дорогу и завел проникновенным голосом, ни к кому, по сути, не обращаясь:
— Опять же, лошадь. Существо, призванное человеку служить. Ты кормишь ее, поишь, гриву и хвост ей расчесываешь. Скребешь ее, растираешь, извлекаешь из копыт камушки. И вместо благодарности эта скотина так и норовит протащить тебя под низко протянутой веткой, да галопом еще, чтобы точно тебя сковырнуло. Или так и прется между стволами. Нарочно выбирая, чтобы росли потеснее. Чтоб уж наверняка застрял и все бедра себе ободрал, выбираясь.
И завершив сию прочувствованную речь, Дым торжественно покивал головой, очами пялясь в голубое, без единого облачка, небо.
Вот так мирно проехали они конец дороги, миновали родничок на перепутье с корабликом-ковшом, плавающим в струях, и, не сворачивая в крупную по здешним меркам деревню, завернули к стоящей на отшибе кузнице. Тропинка к ней от шляха была натоптана изрядная: и не зная дороги, не заблудишься. А от деревни приземистое строение отделяло густое чернолесье: все больше ольха да осинник. И едва взявшись листвой, густым переплетением они отгораживали людское житло так надежно, что присутствия того не замечалось вовсе. Разве припахивало дымом, когда тянуло понизу холодным апрельским ветерком. Впрочем, и над самой кузницей дым ходил и завивался колечками, и кони всхрапнули, почуяв запах каленого железа и огня.
Уходящий вниз склон за кузницей тоже порос черемухой, волчьим лыком, ольхой, бересклетом, только, пожалуй, не так густо — среди испятнанных серым и желтым лишайником ветвей сверкали блики. И отчетливо слышался натужный скрип водяного колеса и хлюпанье воды. Но все перебивал звенящий за кустами лукавый девичий смех.
Вершники спешились у кузницы и привязали поводья к коновязи. Дым, что был здесь впервые, жадно оглядывал приземистое строение с замшелой крышей, стекающей на стены из могучих ошкуренных бревен; белокаменную печь, торчащую из стены, распахнутые в темное чрево кузницы ворота. Воткнутую рядом рогулину, увешанную горлачами и корчагами — кому она тут нужна? Прислоненное к завалинке коло с выломанной спицей. Воткнутый в лавку топор. И самого кузнеца, кряжистого, коротко стриженного, хмурого. Со лбом, перетянутым кожаным ремешком, и в кожаном же, прожженном во многих местах переднике. Кузнец утвердился на обструганной сверху половинке бревна и сосредоточенно жевал хлеб с луком. Кустистые брови кузнеца, частью выгоревшие от искр, были насуплены; в короткой рыжеватой бородке застряли хлебные крошки.
— У, бука, — шепнул Эрили Дым.
Кузнец поднял лобастую голову и сурово оглядел гостей. Они сдержанно поклонились.
Пока Эриль вела по-деревенски обстоятельный ритуал приветствия, интересуясь здравием чад, домочадцев, качеством руды и угля и видами на урожай, лекарь незаметно зевал, прислушиваясь к возне в кустах, где хихиканье сменилось выразительными вздохами. Кузнец с каменным лицом делал вид, что не слышит этого.
— Мне нужен меч, мастер Матей, — наконец перешла к делу гостья.
— Ты ж не шкворень просишь. А на Сорочьей дрягве, где мой батя заготовки зарыл, оборотень лютует. В селе же, как на грех, и колдуна приличного нет.
— А неприличного?
Кузнец нехорошо зыркнул на Дыма. Тот откашлялся, жалея, что не сдержал язык. Спросил ядовито:
— А почему ж вам церковь рыцаря для охраны не пришлет?
— Дорого.
Матей помолчал, приласкав рукоять топора.
— Мы его от деревни отогнали, а остальное — дело ваше. Принесете заготовки — будет меч. Убьете оборотня, — плачу сверху серебром.
Кузнец глянул искоса: будто пытался понять, сдюжат ли. Это было весомое предложение — там, где и меди не многие видели. Дым присвистнул.
— Где искать заготовки, мастер Матей? — спросила Эриль.
— Ужиный трон знаешь?
Женщина кивнула.
— Копай с полуденного боку. Три клинка рядышком. Годи.
Он вынес из кузни посеребренный трехгранный клык в две пяди длиной:
— Ткни ему… в глаз! Сойка!
Хихиканье и вздохи в кустах оборвались, и на полянку выбралась кузнецова дочка, такая же, как отец, рыжеватая и крепкая в кости. Годов семнадцати с виду. Частые конопушки были раскиданы по молочной коже. Левую щеку украшали длинные царапины — точно кошка прошлась лапой. Лесной мусор застрял в патлах и прилип к одежде. Листва сорочки надорвалась и торчала неопрятными нитками. Но девице все было трын-трава. Нос-утица гордо вздернут, глазищи так и стреляли колдовской зеленью.
— От лахудра! — Матей горестно сплюнул под ноги. — Чего люди подумают?
— А че подумают? — Сойка пожала тяжелыми плечами. — Так надо чего? Или я пошла…
— Гостями займись, дура!
Девушка фыркнула и поманила Эриль с Дымом за собой. В прохладной избе угостила борщом из сныти и крапивы. И, дав обиходить коней, устроила ночевать на сеновале.
Эриль так заснула сразу. А Дым все ворочался, хрустел сеном, пугал мышей, и наконец, судя по стукам и скрипам, спустился и куда-то пропал.
С утра лекарь появился в воротах сеновала, вытирая свободной рукой молочные усы над верхней губой. Во второй он держал жбан с остатками молока. А в закинутой за плечи дорожной суме кряхтела курица.