Отпускай (СИ)

— Неприбыльный госзаказ? — Эмма прищурилась, и медленно присела на противоположный стул. Какая рафинированная, жирная ложь.
На самом деле она не знала, как врал Штайнер. Понятия не имела, но сейчас всем нутром чувствовала, что врал. Что на любой вопрос найдет изворотливый, логичный ответ, который будет звучать как правда, но не будет ею являться.
Он чуть-чуть улыбался. Вежливо и натянуто, словно объяснял математику ребенку. Снисходительно опускал брови всякий раз, когда в голосе звучали успокаивающие ноты. Пытался все замять.
  
— Мы едва вышли в ноль с отведенным бюджетом. Когда берешь госзаказ, никогда не знаешь, обогатишься на нем или прогоришь. Цены фиксированные, и выбить из государства больше, чем на проект закладывалось… практически не реально.
— Если честно, меня не волнует твой заработок. — Фастер пожала плечами. — Меня даже не волнует, что ты скрыл это от все. Я начала этот разговор… от обиды. Такое чувство, что если я выйду из дома, меня за порогом будешь ждать ты. Как часовой, или охранник.
— Мы договорились, что пока ты не будешь выходить из-за болезни. — Взгляд становился жестче. — Любимая, так нужно, иначе ты не поправишься.
Она сжала кулаки. Опять «любимая», опять он пытался создать впечатление, что они по-прежнему вместе. Что «все будет нормально», и что «это пройдет». Опять всеми силами пытался показать, что несет за девушку ответственность.
— И, я клянусь, у меня нет и не было никакой семьи. Я понятия не имею, почему кто-то со стороны так решил. Ты — моя семья. А то, что было с Бел — моя вина, моя большая ошибка.
Фастер опустила глаза. Уже жалела, что ляпнула от обиды про семью, потому что не хотелось оправдываться перед Нейтом, что она делала в деревне. Могут начаться расспросы, он мог начать подозревать. Мог решить, что она пытается отыскать родственников, чтобы получить помощь, или съехать.
Был бы прав, если бы так подумал. Но все равно не хотелось, чтобы «брат» копался. В глубине души не хотелось делать ему больно, даже после всего, но Эмма пыталась пресечь позывы жалости внутри себя. Жалость и мягкость с ним — это слабость, именно то, что привязывало её в этом доме. Он беспощадно пользовался её слабостью, везде, где только мог. В какой-то момент заставил с этим смириться, и пытался заставить опустить руки, но не получалось. Куколка пыталась сохранить остатки гордости хотя бы перед самой собой.
— Как ты узнаёшь, что меня нет дома? — Безучастно спросила она, глядя в пол.
— Сказал же, это совпадение. — Нейт подсел ближе, убрав с её лица непослушную прядь волос. — Так или иначе, я беспокоюсь за твое здоровье.
Глаза поблескивали в утреннем свете. Ему нравилось это говорить, казалось, он смаковал каждое слово. Беспокойство, забота. Любовь. Странный, тяжелый взгляд скользил по ногам девушки, где заканчивался сарафан, и спускался вниз, к стопам. Она не понимала этот взгляд, потому что раньше никогда не видела его у Штайнера. Какой-то нездоровый, словно предвкушение выходило за рамки фантазий. Предвкушение чего? Он получит еще одну пощечину, если вновь попытается склонить к сексу. Самую искреннюю и самую тяжелую, на которую Эмма только была способна. Теперь от его прикосновений ощущалась только обида и внутренний протест. Он спал за стеной с другой женщиной, делал все, что душа пожелает, и теперь… его руки ощущались так, словно Нейт их окунул по локоть в мазут. А печальные, но желающие глаза только разрывали сердце.
Он очень этого хочет. Хочет, потому что пришел, и нашел её дома. Потому что успокаивает, говорит, что любит только её, и что она у него одна. Хочет показать это, выразить, заставить почувствовать. Вложить в душу.
Но ей не нужно было это успокоение. Только узнать, видит ли он её дома, и все.
В ту же секунду завибрировал телефон, отчего Штайнер заметно напрягся. Пластмассовая улыбка на лице дрогнула, словно он ждал этого звонка, но очень его не хотел. Нежность и желание во взгляде сменялись бесконтрольным раздражением. Мужчина поднес телефон к уху и рявкнул: «я занят, позже перезвоню».
На другом конце послышался быстрый женский голос, но Нейт тут же повесил трубку. «Секретарь» — тихо сказал он, ощущая некоторый стыд за злость.
Эмма прищурилась. Секретарь? А разве его секретарем была не Бел? Он так быстро нашел ей замену, или, все же, это не секретарь?
— Мне нужно прилечь. — Фастер встала, и медленно поплелась прочь из кухни. — Забей на все, что я говорила. Это не важно.
— Я помогу тебе. — Штайнер встал. — Побуду с тобой, если тебе не хорошо, это сейчас необходимо.
Она вздохнула. Не отстанет же.
Печальный, по уши влюбленный дурак.
* * *
Ночами больница казалась жуткой. Блики тусклого белого света скользили по кушеткам, иногда мерцали. Где-то вдали раздавались глухие голоса, которые тут же стихали, или сменялись шагами. Тихими, но в жуткой тишине они раздавались, словно отбойный молоток.
Всю свою жизнь мы безальтернативно меняем здоровье и красоту на знания, опыт. Тело истощается, чахнет, но вместе с этим местоимение «я» обретает все больший и больший вес. Доктор ощущал течение времени особенно остро, но больше не сопротивлялся ему. Чувствовал лишь намеки на будущие морщины, чувствовал, как слегка упало зрение за последний год. В конце концов, через полтора года ему будет тридцать. Молодость практически кончилась.
Этот мир. Отрывистый, необъятный. Жестокий и милосердный. Прекрасный и ужасный. Наполненный противоречиями сильнее, чем что-либо на нашем свете. Легион в своей необъятной мерзости.
Этот мир, он ощущал его. Понял, принял, мог даже понюхать. Попробовать на вкус.
Чувствуешь привкус смога? Даже этот смрад в своем роде прекрасен. Ощути воду в своих легких. Пресную, колючую. Ощути воздух с последнего этажа серой многоэтажки. Асфальт устелен туманами. Ты в толще облаков. Их можно практически потрогать руками.
Этот мир. Удалось почувствовать? Этот мир — ты. Не часть, и не «элемент». Ты из этого мира соткан. Каждую минуту, каждый час и день, что ты в этом мире проводишь, ты создаешь еще немного себя из его кусочков. Этого мира в тебе так много, что уже не расплести.
Он катал по столу ручку. В толстых латексных перчатках, безучастно провожая взглядом пластиковый корпус. В кабинете гулял сквозняк, хотя окно было закрыто. Кактусы на подоконнике чуть мерзли. Врач тяжело вздохнул, резко откинулся на стуле и закинул ноги на стол, скрестив их меж собой. Это небольшое помещение стало ему практически домом. А дома он, как известно, мог позволить себе что угодно. Почему нет?
Мужчина прищурился, глядя на небольшой лист бумаги перед собой. Взял его, и беглым взглядом прочел содержимое.
Еще одна жалоба. Ну конечно. И не трудно догадаться, от кого.
«Да что ж ты за мразь» — с усталой, равнодушной ухмылкой Даглас закатил глаза. «Вообще свое время не жалко».
Рассвет никак не хотел приближаться, но до него еще нужно успеть принять душ, сменить одежду и халат, привести себя в приемлемую для пациентов норму.
Он знал — она завтра придет. Просто знал это, и все тут, нервно прищуривался, рассматривая замочную скважину. Совсем не потому, что действительно готова изменить свою жизнь, а от невыносимой боли. Легко сказать: «я простила», легко себя обмануть насчет этого, а потом чувствовать озноб, нервную дрожь, отвержение и печаль. Те, кто прощают, так себя не ведут. И не вздрагивают от прикосновения к детской головоломке.
Скрипнула дверь, и без стука в помещение зашел высокий человек в белом халате.
— Что, доктор Даглас, философский депресняк? — Послышался ироничный, хотя и дружелюбный голос. — Думал найти вас в морге, но нет. Решил, что уехали, но машина на стоянке. В чем дело? Решили помедитировать перед работой?
— Вы сами сказали, философский депресняк. — Врач раздраженно закатил глаза.
— Вы подумали над моим предложением? — Молодой человек поднял бровь, глядя на своего кузена. — Я не могу больше терять время, просто скажите, «да» или «нет».