Право на одиночество (СИ)
– Вы не старый, – я ответила Громову улыбкой. – И я не обижаюсь. Давайте дрыгаться дальше.
Больше никто не смеялся. Наоборот – через пару минут я и думать забыла о стеснении и просто двигалась. Мне казалось, вместе с этим подобием танца из моих конечностей вытекает боль, которую я старательно пыталась заглушить вот уже несколько дней. Мне стало легче дышать, когда на лбу выступила испарина, когда в глазах закружились непонятные мушки, когда уже ничего не осталось, кроме меня, музыки и танца. Только, быть может, руки Громова, которые он иногда клал мне на талию или плечи, с улыбкой заглядывая в глаза.
Я не знаю, сколько это продлилось. Потом мой начальник предложил сделать перерыв, и мы вернулись к барной стойке, где мне опять подали тот же коктейль. Я с наслаждением выпила, почувствовав, как моментально закружилась голова.
– Ты быстро пьянеешь, – покачал головой Громов, наблюдая за моей реакцией. – Тут алкоголя-то всего ничего, а у тебя уже слегка глазки в кучку.
– Да, это правда, – кивнула я. – Моя мама тоже пьянела очень быстро, она не могла пить больше одной рюмки водки или двух бокалов вина.
– Тогда тебе больше не наливать, – ласково сказал Громов и, взяв меня за руку, предложил: – Опять танцевать?
– Не уверена, что устою на ногах.
– Я тебя поддержу.
Вторая часть «Марлезонского балета» длилась дольше первой. Именно из-за того, что Максим Петрович старательно помогал мне, не выпуская как минимум мою руку из своей, а как максимум – талии, и я совершенно не желала прерывать этот танец, наслаждаясь его прикосновениями. Самое забавное – я отлично понимала, что Громов знает – я никуда не свалюсь, отпусти он меня, но… кажется, Максиму Петровичу самому нравилось ко мне прикасаться.
Я танцевала, вспоминая его слова об искушении. Почему-то эта ситуация напоминала мне ту давнюю историю с Михаилом Юрьевичем в машине. Разница была только в моей реакции. Тогда я не чувствовала почти ничего, тогда как прикосновения – и пока ведь ничего, кроме них! – Громова вызывали у меня отчаянное желание сделать так, как делают некоторые собачки, чтобы им почесали пузо – рухнуть на спину и расставить лапки. Я даже представила себе такую картину и хихикнула – это весьма забавно выглядело бы со стороны.
Вопреки словам Громова, он заказывал мне тот же самый коктейль ещё дважды. Каждый раз у меня кружилась голова, но потом приходила эйфория. Я балансировала на какой-то опасной грани между трезвостью и опьянением, и лишь волей Максима Петровича не переходила её. Каким образом он угадывал, когда мне опять можно выпить и сколько именно – было для меня загадкой. Сам же он выпил примерно раза в три больше, при этом не запьянев даже на сотую долю процента. Удивительный человек…
Мы уходили из клуба на рассвете. Точнее, я почти выползала. Ноги ныли от беспрерывных танцев, в ушах слегка шумело от громкой музыки. Хотелось тишины и покоя.
Громов опять понял моё желание. Мы направились в сквер неподалёку и разместились на небольшой лавочке. За ночь ощутимо потеплело – а может, я не чувствовала холода из-за приличной дозы алкоголя в крови – и я спокойно опустилась на стылую скамейку, вытягивая ноги. Я почти не удивилась, почувствовав, как Громов обнял меня одной рукой и позволил положить голову себе на грудь.
Сколько минут мы так сидели – не знаю. Я наслаждалась тишиной, нарушаемой только биением сердца своего начальника. Закрыв глаза, я вдыхала воздух, немного пахнущий талым снегом и ночью, и чувствовала себя путником, который после очень долгой дороги наконец попал домой.
Через некоторое время Громов нарушил молчание, осторожно приподняв мой подбородок. Заглянул в глаза и спросил:
– Устала?
Про себя я подивилась выражению его глаз – я увидела там неподдельную нежность и заботу.
– Немного, – я улыбнулась уголками губ. – Я никогда столько не танцевала.
– Я тоже, – признался Громов. – Я и не думал, что мы задержимся до закрытия клуба.
Я смотрела в его глаза, наслаждаясь этими мгновениями – ведь когда ещё я смогу вот так, просто, сидеть с ним на лавочке, не думая об условностях.
Словно прочитав эти мысли, Максим Петрович погладил меня по щеке, а затем положил руку на талию и привлёк к себе. Я была уже в такой опасной близости от него, что почти перестала дышать.
– Тебе хоть немного легче? – спросил Громов тихо. – Ты больше не будешь переживать насчёт Молотова?
Насчёт… кого? Мысли путались. Я с трудом подавила желание самой сократить эти оставшиеся сантиметры между нами.
– Молотова? – пробормотала я. – Честно говоря, Максим Петрович, я сейчас даже не могу вспомнить, кто это такой.
Кажется, Громов слегка удивился. Но уже через мгновение он весело улыбнулся.
– Это почему же?
Я готова была поклясться – особенно если судить по лукавым искоркам в глазах Громова – что он прекрасно понимает, почему. Но, тем не менее, ответила немного насмешливым тоном:
– Скажите мне, Максим Петрович, а вы сейчас сами можете нормально думать о Молотове?
Громов расхохотался, услышав эти слова. А потом сделал то, о чём я так мечтала – сократил расстояние между нами, обняв меня изо всех сил.
– Я вообще ни о чём не могу думать сейчас. И ни о ком. Ни о ком, кроме тебя.
Иголочки, такие родные иголочки, бегали по всему телу. И я вдруг вспомнила…
«Ты совершенно не замечаешь очевидных вещей, – раздался в моей голове голос Светочки. – Ты даже не представляешь, Наташ, насколько ты для мужиков привлекательна. Да если бы ты хоть раз кому-то из наших хотя бы один намек сделала, как-то дала понять, что интересуешься… любой из них твоим бы стал! Любой. Даже Громов».
Тогда я не поверила подруге. Слишком невероятным казалось это предположение. Но теперь я осознала, что Светочка в чём-то была права. И сейчас, стоит мне сделать один неверный шаг, хоть как-то дать понять, что я хочу большего… И Громов не устоит перед искушением. Да, теперь я понимала, что означала та его улыбка, когда мы выходили из кафе вчера вечером – он словно говорил: «Я такой до тех пор, пока ты сама не захочешь иного».
Но я боялась признаться самой себе в том, чего хочу, а чего нет.
По крайней мере, не сейчас…
Максим Петрович застыл, поглаживая меня по спине. Я в который раз поразилась, как ловко он это проделывает – ничего лишнего или пошлого, но тем не менее настолько чувственно, что я почти превратилась в кисель из-за этих прикосновений.
– Я хочу вам кое-что рассказать, – я осторожно отодвинулась. Ненамного, всего на несколько сантиметров. Теперь моё лицо было прямо перед лицом Громова. И это стало настоящим испытанием… Но не было пока испытания для меня, которого бы я не выдержала.
– Конечно, – Максим Петрович кивнул. Глаза его были серьёзными.
Я вздохнула, набирая воздуха в грудь. То, что я собиралась сказать, знали только мои родители. Это не было великой тайной, просто очень больной темой.
– Я всегда, всю свою жизнь, стеснялась своего тела, – я говорила очень тихо, но Громов ловил каждое слово. – С самого детства, когда меня начали дразнить в детском саду, а потом в школе. Я осознавала, что не такая, как все. Теперь, когда я смотрю на свои фотографии, то понимаю, что была обычным пухленьким ребёнком, – я ухмыльнулась, – но считала себя настоящим чудовищем. Я стеснялась всего и всегда, и со временем это чувство только усиливалось. Потому что я росла, продолжая оставаться всё такой же кругленькой, и за мной никто и никогда не ухаживал, как за другими сверстницами.
Я вздохнула, припоминая те времена, когда училась в школе. Как же доставалось моим родителям! Я, как многие подростки, была безжалостна к чувствам своих родных.
– В моей душе жила ненависть, – продолжала я ещё тише. – Да что там – до сих пор живёт. Я ненавидела всех и каждого. Когда я выходила из дома и видела на улице какую-нибудь девочку с точёной фигуркой, я ненавидела её. Понимала, что никто не виноват, но не могла справиться со своими чувствами. И больше всего я презирала людей, которые пытались научить меня какой-нибудь новомодной диете. Многие искренне считали, что я такая, потому что много ем. Святая наивность! Да у нас дома конфеты и печенье были только по великим праздникам. Я не говорю про то, что мама тщательно следила, чтобы я не ела ничего лишнего. Только благодаря ей я в бегемота не превратилась. И самое смешное, что мне никто – никто! – не верил. Все считали – раз толстенькая, значит, ешь много. И это самое страшное, Максим Петрович, когда тебя заранее называют лгуньей и ничуть в этом не сомневаются. А доказать обратное ты не можешь в принципе.