Чада, домочадцы и исчадия (СИ)

Я ведь не словами всё испортила, а делом.
Делом и исправлять все нужно…
…сон подбирался медленно, тягуче. И во сне лес шумел мне кронами “Не кручинься, Премудрая, как ты хочешь — так все и сладится, так и выйдет”. И свернувшийся в ногах черный согласно мурлыкал. А сила — огромная, непомерная сила — текла в меня, как в прорву.
К утру приснилась старуха — костерила почем зря, стучала кулаком, грозила “Не вздумай, дура-девка!”. 
Я фыркнула, перевернулась на бок — от того и проснулась.
Окошко в горнице было забрано на ночь ставнем да и выходило на запад, но я всё равно безошибочно чуяла за ним занимающийся рассвет.
Странно, я и не заметила, как мир меня перекроил из убежденной совы в безумного жаворонка…
Хотелось встать, распахнуть окно, впустить в горницу свежий воздух и пение птиц из леса.
Но вылезать из-под нагретого одеяла было лень.
Собралась, примерилась — и ставень послушно поплыл в сторону под моим строгим прищуром.
И, странное дело, но на душе от этого потеплело. Не от того, что удалось простое колдовство в быту, нет. Просто оно как-то вдруг и разом убедило меня и в том что Мирослава снилась мне не просто так: пришедшая на сон грядущий в голову идея — верна.
Я действительно нашла лазейку в договоре, который старуха навязала Илье.
Расчесывая волосы деревянным резным гребнем, умываясь холодной водой, натягивая расшитую Искусницей рубаху, я всё вертела озарившую меня мысль.
Но спешить не будем. Сперва — заглянем-ка мы в книгу колдовскую!
Зачиталась. Спохватилась, когда снизу вовсю запахло свежим хлебом из печи — Гостемил Искрыч уже готов был накрыть хозяйке стол.
Не отвлекаясь на завлекательные запахи, хоть это и далось мне непросто, я вышла на крыльцо.
Позвала:
— Илья! 
Богатырь на зов явился из конюшни, и у меня отлегло от сердца. 
Был, был у меня страх, что появится он из-под крыльца или из конуры, и одет будет не в рубаху, а в собачью шкуру. Не знаю, как бы тогда в глаза ему смотреть смогла…
— Звала ли, Премудрая? 
Хмурый взгляд я проигнорировала.
— Звала. Думаю, Илья, что теперь я сумею тебя отпустить.
Еще один хмурый взгляд стал мне ответом:
— Вошла, выходит, в силу?
— Вошла, Ильюша.
Потому что силы у меня нынче столько, что больше уже вряд ли будет. 
И пусть духу договора это не соответствует (старуха ведь имела в виду другое), зато букве — вполне. 
И это и было найденной мною лазейкой.
Илья только кивнул молча, не расспрашивая ни о чем и не споря.
Уточнил:
— Что мне делать надобно?
— Ничего, Илья. Я сама всё сделаю, — я прикрыла глаза и поглядела на богатыря другим зрением, потянулась к нему силой.
— Ты только потерпи малость, это долго может выйти…
Врала: я уже видела, её, недовольно дрожащую нить договора, уже знала, что, пусть и не исчерпала она себя, не исполнен еще договор, но разорвать её я теперь вправе, и сделать это удастся с легкостью.
Время мне требовалось для другого.
“Как на острове буяне камень бел-горюч стоит”...
Обережный заговор, найденный в книге, ложился словно сам собой, и слова текли шелком, не цепляясь, не задерживаясь, переплетаясь с силой, с волей, с глупым чувством, бьющимся в сердце…
Я окутывала Илью, оплетала его сверху донизу, с ног до головы, защищая от болезни, от волшбы, от яда, от удара в спину…
Сила, слово и воля, и моя любовь, сплетаясь в тонкую незримую нить, ложились тайным узором на широкие плечи, на бедовую голову, легко и естественно переплетались со старыми, еще Настасьей нашептанными оберегами, и таяли. Словно их и нет.
Остановилась я только тогда, когда повесила на Илью всё, что сумела найти в книге Премудрых.
И лишь после этого оборвала нить Мирославиных чар. Она тренькнула, неслышно и печально, и истаяла.
Будто и не было.
— Ты свободен, богатырь. Нет между нами больше долгов.
— Ежели на заставу княжескую пойду — в пса не перекинусь за забором?
Значит, всё-таки уходит…
А я-то… Значит, показалось.
Я заставила себя улыбнуться: 
  
— Не перекинешься. Только зачем тебе туда идти? 
Я обернулась к конюшне:
— Булат! Отвези Илью Егоровича на княжью заставу! Гостемил Искрыч, собери-ка ему в дорогу котомку.
В конюшне возмущенно всхрапнули, но мне было не до оскорбленных чувств буланого.
Со своими бы разобраться!
Кивнув богатырю на прощанье, я крутнулась на пятках и ушла в избу, с видом равнодушным и деловым. 
Мол, вы тут седлайтесь, собирайтесь, катитесь — мне недосуг с вами долгие проводы разводить. У меня дел полно!
Позавтракать, например.
Или пореветь в тихом углу.
Но лучше, конечно, позавтракать.
Илья оставил мне прощальный подарок: подпер дверь бани поленом. Хорошо подпер, от души — я уже минут пять крутилась рядом с этой композицией, как лиса вокруг винограда, а поделать ничего не могла: полено стояло намертво. 
Вот же ж!.. Силушка богатырская!
Зачем вообще было его запирать? Я же черепу сторожить велела…
Попыхтев еще немного так и эдак, и не добившись результата ни вручную, не пинком, я в конце концов разозлилась, зло взглянула на предательскую помеху — и полено вылетело, красиво крутясь в воздухе, врезалось в забор и, отлетев, шлепнулось на траву.
Вот нет бы сразу так!
С чувством глубокого морального удовлетворения я потянула дверь на себя.
Изучила пленника взглядом сверху вниз: нахохленный, хмурый… Кивком велела следовать за мной и ушла к крыльцу, не дожидаясь, пока он подчинится.
Придет, не придет?..
Пришел.
Вернул мне взгляд сверху-вниз, но рядом со мной сесть не решился — опустился на самую нижнюю ступеньку. Посидели в тишине, помолчали.
Квохтали на заднем дворе куры, опекаемые красавцем-петухом, паслась вдоль забора коза, искоса поглядывая на нас. Булат, успевший воротиться с княжьей заставы, тяжко вздыхал над яслями, заправленными еще Ильей.
О чем думал Иван — я не знаю, а я думала о том, что всему этому добру нужно будет подобрать очень надежного хозяина, когда я разберусь с неведомым врагом и соберусь уходить. Куры да коза — еще ладно, хотя и их тоже жаль, живые же твари бессловесные. Но Булат и Гостемил Искрыч мне друзья, и доверить власть над ними человеку злому и жестокому — никак нельзя. 
— Я роду боярского, — нарушил тишину Иван. — Боярина Федора Крапивы средний сын.
Сорвал травинку, покрутил ее в пальцах и с усмешкой добавил:
— Коль надумаешь за плату меня воротить — отец откуп богатый даст. 
Хорошая идея. Меня дома уже с работы уволили — финансовая подушка на первое время мне очень даже пригодится.
— Род наш старый, в Войкове и под ним наши земли исконные, отец — думный боярин, на сходе по правую руку от князя Госмомысла сидит. 
Хорошо, Ваня, я поняла: ты из “золотой молодежи”, отец твой крутизны немереной. Но мне-то, многогрешной, что с того? 
Вслух, впрочем, ничего не сказала, не стала перебивать: сам заговорил — сам пусть и объясняет, к чему ведет.
И он объяснил:
— Василису я впервые увидал, еще когда я юнцом был — и она не на много старше. 
Я от этих слов аж вскинулась, вспомнив статную, фигуристую красавицу. Значит, всё-таки Василиса? Жаль… Зря она, зря. Проявила бы терпения чуть больше — и, глядишь, я сама бы ей свое место оставила. А она… Поспешила, злодейства творить принялась — и теперь я костьми лягу, но ей Урочище не уступлю!
А Иван продолжал рассказ:
— Матушку ее тогда в княжьи ведьмы пожаловали, а с матушкой и Василиса в палаты княжеские пришла. Как сейчас помню: идет девица — а вокруг нее солнце ярче становится… На нее-то многие заглядывались, иные и присвататься пробовали — да только матушка ее всем отказывала, женихов с порога метлой гнала. Для иной судьбы дочь растила, для ведовской. Во мне в ту пору сила открылась, вот и попросил батюшка Варвару Веденеевну поучить отпрыска уму-разуму, чтобы сам по дурости да малолетству не убился, да никого другого не убил. Зелен я тогда был, в женихи взрослой девице не годился. И Василиса, хоть и горазда была парням головы кружить, со мною крепче чем с прочими дружила. Позже я на службу княжью подался, а как вернулся — не нашел уже ее в княжьем тереме: вышла моя зазноба замуж. Сказывают, тетка Варвара крепко против того брака была, да только тесно моей Василисе рядом с матушкой было, вот и упорхнула из родного гнезда, и мужа по себе выбрала, колдуна из наивятших, тетке Варваре и осталось только зубами скрипнуть да смириться. Вот тогда-то взметнулось во мне ретивое: понял я, что всё это время надеялся я, что дождется моя краса, пока я отслужу да в силу войду, а как ворочусь в Войков — так и свадьбу сыграем. На Василису, впрочем, и тогда зла не держал: она мне ничего не обещала, а что я себе придумал — так то не её вина… Она о том и знать не знала, и ведать не ведала. Жила себе с мужем, в княжьи палаты порой наведывалась — мать навещала.