Чада, домочадцы и исчадия (СИ)
Вспомнил, да и вздохнул: нет уж, и под Премудрыми славно живется! А отрез, бусы — что, дело наживное!
Ветер ухнул совсем уж жутко, и староста мысленно прибавил к подарку плат богатый, узорчатый.
Ночь прошла беспокойно: ветер дергал двери, колотился в ставни всяким сором, завывал в печной трубе, что осерчавший домовой, пугал малых внуков. Да и взрослым достало беспокойства ворочаться по лавкам.
А к утру в деревне наново взбесились псы — в самый глухой час, до рассвета и петушиного крика.
Взвыли, заходясь в ярости на дальнем краю деревни, заскулили в страхе те, кому выпало жить в ближних к лесу подворьях — и смолкли.
Глухо шлепнуло.
А затем снова зашлись остервенелым лаем собаки, но теперь в их перезвоне явно слышалось облегчение.
Параня под боком у мужа бормотала молитву, творила обережные знаки…
Младший сын всегда был неугомонным неслухом, вот и теперь завозился на лавке, поднимаясь.
— Куда? — грозно вопросил Егорий Никодимыч.
— Я выйду. Гляну.
— Сам выйду, — отрезал староста. — Дома сиди.
Заворочался, как разбуженный зимой медведь, одеваясь. Цыкнул на запричитавшую жену. Да и вышел из избы в глухой рассветный час, прихватив в сенях кстати оказавшийся колун.
В деревне было тихо: не мычала, не блеяла скотина, не стучали подойниками вставшие к буренкам бабы — рано.
Только праворуч стукнула избяная дверь. Скрипнула слева калитка. От подворья Демьяна-гончара тоже кто-то шел. Мужики, прихватив кто вилы, кто ломик, а кто попросту вытащив кол из плетня, стягивались к избе старосты.
А когда настороженная толпа, ощетинившись дрекольем, выбралась к подозрительному месту, старый, матерый вепрь, задранный кем-то и перекинутый в деревню через частокол, успел уже и остыть.
Ночь прошла муторно. Сперва я беспокойно ворочалась мягких перинах, а когда все же уснула, сон был мешаниной разрозненных образов о том, что меня беспокоило: безнадзорная квартира, злая, как черт, начальница на работе, брат Сережка, устало ругающийся с очередным прорабом своей бесконечной стройки…
Он спохватится не скоро: не слишком-то часто мы в последнее время с ним общались.
Уже под самое утро приснилась подружка Лялька. У себя на кухне, знакомой мне до последнего межплиточного шва, она сидела за столом, и покачивая головой, цокая языком, быстро-быстро раскладывала карты из потрепанной колоды. Карты глумливо шлепали рубашками о керамогранит столешницы, Лялька сводила черные брови (забыв про морщины и дороговизну ботокса), цыкала зубом и богатый Лялькин бюст, затянутый в алый халат, нервно колыхался.
Все верно: если меня кто и станет искать, то в первую очередь она.
Хотя после получения диплома меня засосало в пучину трудоустройства и собственно труда, а Ляльке ее семейка пыталась навялить очередного жениха, чернокудрого и златозубого, так что подруженька заперла дом родной и ушла в подполье, пережидать смутные времена, и созванивались-списывались мы с ней нынче не каждый день.
Так что сон не в руку: встревожиться она вряд ли успела.
Новый день начался с крика петуха-смертника, хмурого рассвета и осознания, сколь малому количеству людей я на самом деле нужна.
В этот раз вода в лохани для умывания была даже теплой. Хотя я и не жаловалась домовому на температуру в прошлый раз — заметил, поспешил угодить.
А капризная гостья все равно недовольна.
Обтираясь влажным полотенцем, я хотела утренний душ. И пенку для умывания. И крем — дневной, ночной и для тела. И…
И плакать.
Стиснула зубы, сглотнула спазм.
Держись, Ленка. Ты обязательно выберешься!
Свежая рубаха — из запасов предшественницы — ждала, заботливо раскинутая на сундуке. Рядом с моими джинсами, заботливо вычищенными, лежала… ну, наверное, юбка с запахом — из тех, что оборачиваются вокруг талии и завязываются поясом. Длинная, из-под нее только носки сапожек будут выглядывать — сапожки тут же нашлись, нарядные, вышитые.
Спасибо, конечно, Гостемил Искрыч, на добром слове, но выбор мой будет все же в пользу кроссовок. Мне сегодня предстоят разъезды — потому что за ночь у меня появился План.
Горшок с исходящей ароматным паром кашей домовой вынул из печи, стоило мне только появиться, но я, поздоровавшись, кивнула на улицу:
— Кормил?
— А как же!
— Я сейчас. Завтрак и на Илью накрывай.
— Стой, матушка! Платок подам — свежо, застудишься!
Я головой покачала: ну как наседка над цыпленком, в самом деле! Но остановилась в сенях — не хотелось обижать человека в ответ на заботу.
Выйдя на улицу, в рассветную туманную хмарь и зябко поежившись, я оценила, насколько к месту был поднесенный домовым белый пуховой платок, и потопала к воротам, стараясь не собирать кроссовками росу с травы. Нашла взглядом ближайший череп и осторожно, опасаясь позорного фиаско, потянулась к нему мыслью. Несмотря на мои страхи, подключение произошло легко — стоило мне захотеть увидеть обстановку за забором, и я ее увидела.
Ну, вроде врагов снаружи нет и Иван-воевода с топором не притаился…
Откинув щеколду, я выскользнула за ворота.
Черепа работали на совесть: богатырские пожитки никто за ночь не подмотал.
Сапоги оказались неожиданно тяжелыми — не то щегольское, хоть и толстое сукно, сапожками из которого соблазнял меня Гостемил Искрыч, а добротная кожа, да еще и отсыревшая, так что сапоги я, вернувшись к крыльцу, поспешила поставить на землю, а вот одежду так и держала локтем, не придумав, куда ее положить, чтобы не намочить еще больше.
— Илья! — позвала я.
Пес вытек из будки, встал, поглядывая на меня исподлобья (“лобьё” там солидное, есть, из-под чего поглядывать).
Подавив желание треснуть упрямца по этому шикарному широкому лобешнику, я собралась и приказала:
— Стань человеком!
Не стал. Еще и морду в сторону отвернул.
— Н-да, не выходит каменный цветок. Ладно. Вот что. Приказываю тебе нарубить дров! Помыться хочу по-человечески — сил нет!
Договаривала я уже отвернувшись и зажмурившись — потому что, во-первых, мало удовольствия смотреть, как корежит колдовством живое существо, меняя форму от пса до человека, а во-вторых — ну что я, мужиков голых не видела?
Но если честно, то таких — нет, не видела!
И только когда у меня из-под руки потянули тряпичный сверток, я сообразила, кому и на что пожаловалась.
Извиняться не стала, а дождалась, пока за спиной перестанут шуршать одеждой и только тогда повернулась.
Оглядела дело рук своих (вернее — слов своих). Ну, что сказать…
Сырая вышивка так обрисовывала мужской торс, что мне против воли стало стыдно: ну вот что мне стоило сперва попросить Гостемила Искрыча высушить его одежду, а уже потом — эксперименты ставить?
Решив не углубляться в размышления о том, что хорошая мысля ко мне явно приходит опосля, спросила:
— Ты как, потерпеть с выполнением приказа можешь?
— Ну, могу, — хмуро буркнул цепной богатырь.
На меня он не смотрел, все больше — в сторону.
Я тоже нахмурилась. Желание треснуть его по лбу стало еще сильнее.
— Ну тогда подождут тебя дрова, никуда не денутся. Завтракать идем.
Завтрак прошел в непринужденной, дружественной обстановке — у кого-то другого.
У нас он прошел в молчании.
Я, как приличная хлебосольная хозяйка, выждала, пока сотрапезники утолят первый голод и попыталась завести разговор на интересную для всех тему:
— Илья, а можно узнать подробнее, что за договор был между тобой и прошлой Премудрой?
Я-то надеялась, что сумею разобраться и закрыть его как-то иначе, а что подумал этот — бог знает, но только взглядом меня чуть насквозь не прожог.
Ложки стучали, еда на столе убывала — тем для разговора не придумывалось.
Молчание ощущалось гнетущим.
И уже к самому концу трапезы я рискнула намекнуть:
— Илья… Ничего страшного не случится, если ты будешь колоть дрова ме-е-едленно…