Чада, домочадцы и исчадия (СИ)

Центнер чистой дури нервно присел на задние ноги, а моя рука как-то сама собой ухватила его за гриву промеж ушей.
—  Ты почему меня не предупредил!
—  Так если бы я предупредил —  ты бы запретила! —  всхрапнул конь.
И вот вроде бы это было вполне логично, но меня отчего-то не успокоило!
—  А если бы мне с сердцем плохо стало?!
—  Да с чего бы? Я же предупредил, что не уроню!
Треснув эту святую простоту по лбу (“простота” обиженно всхрапнула, но, кажется, более ощутимых потерь не понесла), я плюнула на попытки пробиться к лошадинной совести, я взглянула вокруг…
—  Булат…
Мой ласковый тон произвел на него куда большее впечатление, чем рычание и даже побои.  Конь на всякий случай отступил на шажок.
—  Булатик, скажи-ка мне, друг, а собаку я, по-твоему, для чего с собой звала?
Конь прянул ушами, и в этом жесте мне померещилось легкое признание его лошадиной неправоты. А потом он тряхнул гривой, переступил копытами, будто примеривался и по-простецки предложил:
— Вернемся?
Одна моя половина захотела упасть в фейспалм, как недавно собака, вторая — сесть на задницу и зареветь (ну так, просто, для профилактики, а то я тут уже больше суток, а еще не поревела даже ни разу о своей загубленной судьбе, непорядок, верно?). Возвращаться — тем более, тем способом, который подразумевала эта копытоногая скотина — не хотелось.
Я на всякий случай заглянула за лошадиный круп, изучая изгиб дороги, будто надеялась, что из-за него сейчас выглянет собачья морда. Но нет.
— Он ведь не заблудится? — все же обеспокоилась я благополучием ввереной мне живности.
— Не-е-е, — проржал конь, подумал, и добавил. — Разве что кто схарчит. Но не должны. Ты, хозяйка, им хорошо силушку показала!
Да-да, я помню, я согласна, каменная рожа — моя великая сверхспособность.
Я уже почти готова была отдать приказ если не вернутся, то хотя бы пойти (пойти! шагом! шагом, я сказала!) Витязю навстречу, но тут меня окликнул звонкий детский голосок:
— Матушка Премудрая, сюда, скорее!
Эх, не к добру это, не к добру…
Мелкий пацаненок, лет шести наверное с льняными вихрами, торчащими во все стороны, махал мне шапкой, подпрыгивая и приплясывая.
— Тятенька велел тебя встречать, скорее, там оно!
Я еще раз обернулась на лес и дорогу. На этот раз с тоской: и чего это я решила, что до жилья далеко? Очень даже близко, как бы не чересчур. А потом взяла Булата под уздцы и потянула к въезду в деревню.
На мое счастье я таки опоздала.
Потому что предъявили мне не бедокурящую чуду-юду, а только уже результаты оного бедокурства:
— Вот!
Собачий лай стоял над деревней, как и говорили мне жалобщики. Я тоже стояла, только не над деревней, а над грудой бревен: толстенных, в обхват.
— Что это было?!
— Так овин же, матушка!
Скрипнув зубами, я переформулировала вопрос:
— Что за существо могло это сделать!
— Ну-у-у... так откуда ж знать-то нам, то тебе виднее!
Ага. Виднее. У меня на это одно, очень научное прекрасное определение, подчерпнутое из любимой книги: “щось такэ зубасто”!
Тут и там на бревнах виднелись царапины, избороздившие дерево сантиметра на три вглубь, не меньше.
Мамочка дорогая! И с вот этим вот мне предлагают разбираться?!
— Тут бык был, матушка, всем быкам бык. Согнала его в овраг, окаянная, как теперь доставать будем — не знаем!
— Ну, с быком — это вы сами, — открестилась я от дополнительных услуг, не входивших в стоимость устного контракта.
— Так ото ж, сами, ты только с чудищей помоги.
Кто бы мне помог!
— Кто-нибудь видел, куда она потом делась?
Тишина была мне ответом, селяне неуверенно переглянулись:
— Кажись к Семену в сарай прыснула, — брякнул вдруг все тот же звонкий голос. — Я хвост видел!
И взгляды все обратились на оный сарай. Мне отчаянно хотелось сглотнуть, но в тишине этот звук однозначно звучал бы очень трусливо. По хорошему надо было бойко скомандовать: ну вы все вперед, а я за вами, постою за вашими спинами. С вас вилы — с меня моральная поддержка. Но не поймут-с, не поймут-с…
  
С другой стороны. Людей чуда-юда не трогала (пока!), а у меня наследственный авторитет (тоже пока!).
И, собрав волю в кулак, я направилась к сараю.
Вошла. Огляделась. Пусто. Ну как пусто — никакой жуткой твари там не было. Я уже собиралась повернуться, как сверху раздался какой-то звук.
Я ме-едленно подняла голову.
И застыла.
Чуда-юда была настолько неестественно жутка, что я не смогла даже заорать. Мозг категорически отказывался принять тот факт, что вот это вот — реальность, а не галлюцинация.
Голова кабана, тело медведя, а из этого тела руки с пальцами, а на пальцах когти, не когти — когтищи. Ноги-лапы как у сатира, а завершал всю эту жуткую нелепость бычий хвост.
Глаза на кабаньей голове были большие, совиные, желтые, и смотрели на меня не моргая.
Я застыла.
Неведомая тварь (мне —  так точно, и даже если в моем магическом справочнике найдется описание этого непонятно чего с ареалом обитания, вкусовыми пристрастиями и портретным изображением, сейчас уж точно не время в нем рыться) тоже застыла.
А потом спрыгнула с потолка на пол — мое сердце вместе с ней провалилось куда-то в пятки — и… медленно склонила голову.
Ну. По крайней мере, ставка на авторитет оказалась верной! Осталось умудриться сделать как-то так, чтобы она не прогорела.
Как там нас учили? Лучший метод решения споров — ди-а-лог!
— Говорить можешь? — на всякий случай уточнила я,
Чуда-юда моргала на меня глазищами и молчала.
Да, далеко я уеду со своими гуманистическими методами в лютом средневековье.
Ладно, речь, вроде как, понимает — и то хлеб.
— Ты почто скотину губишь, окаянная? — сдвинув брови, грозно вопросила я, отчаянно представляя на месте чудища котенка, наделавшего кучу в неположенном месте, чтобы придать интонации уверенности и не трястись, как заячий хвост. — Или думала, раз прежней Премудрой нет больше, так я тебе позволю людей ее обижать?
Вместо того, чтобы устрашиться, как все прочие, на ком я до сих пор свой грозный вид применяла, чуда-юда вся как-то распушилась, набычилась, распахнула пасть и из нее вместе со странным хрипящим клекотом вырвалось шипящее:
— ш-ш-ш-ш-ш-мое-ш-ш-ш-ш… за-ш-ш-ш-бра-ш-ш-ли…
— Что, простите? — недоуменно переспросила я.
— Мое-ш-ш-ш-ш! — повторила тварь, повысив голос в фальцет и от этого, как ни странно стало слегка понятнее, хоть и свербело в ушах: — Украли-ш-ш-ш! Заберу-ш-ш-ш-ш!
А потом она вдруг взвилась на месте, сделала полный оборот по сараю, продолжая завывать “забрали” и “мое”, а потом метнулась к окну, невесть как в него просочившись, и была такова.
Только через несколько мгновение я поняла, что это где-то раскукарекался средь бела дня петух, и, не вынеся звука, чуда-юда вынуждена была удрать.
Я постояла еще немножко, успокаивая расшалившееся сердцебиение, и вышла к людям.
Те смотрели на меня с надеждой:
— Все? Прогнала, матушка? — уточнил тот самый мужик, что выступал послом, очевидно, местный староста, или кто тут у них за главного.
— Она убежала, но вернется, — задумчиво произнесла я. — А скажите-ка мне, люди добрые, вы из леса в последние дни ничего такого-этакого не забирали? Что не положено вам брать?
— Да как можно, матушка! — дружно загомонил народ, на всякий случай переглядываясь и одаривая соседей подозрительными взглядами. — Да мы ж никогда! Мы ж чтим!
— А если подумать? — напирала я.
Ну не похожа была чуда-юда на злобное чудище (хоть и похожа!). Поклон этот. И напасть на меня не пыталась. Не уверена, как тут у чуд-юд с умением врать, чай не фейри, но все-таки было очень похоже, что для басчинств у нее свои резоны. И, может, я и не разбираюсь в чудищах, зато в людях — немножко. И всегда найдутся те, кто какой-то запрет захочет обойти.
— Нука-сь! — командирским голосом заорал староста поверх голов так, что даже продолжающие подбрехивать собаки замолкли на несколько мгновений. — Кто в лес давеча ходил? Выходите ответ держать! Кто делал, что делал, да поживее, у матушки Премудрой и поважнее есть дела, чем с вами тут кукарекаться!