Королевы бандитов

– Опять? – воззрился на нее Карем.
– Ничего страшного, – внезапно осадил его Бада-Бхай. – У моей матушки та же проблема. Такое бывает с возрастом.
Гита скрипнула зубами.
– Подожду тебя на улице, – вздохнул Карем.
Бада-Бхай проводил ее к туалету, не отходя ни на шаг. В коридоре Гита снова увидела женщину, которая недавно ударила Лакху по лицу.
– Чинту! – бросилась женщина к Бада-Бхаю. – Я больше не могу ее терпеть! Не могу и не буду!
– Будешь как миленькая, – пренебрежительно отрезал он. – Сама знаешь, почему. Потом поговорим, я занят.
Около двери туалета Гита, взявшись за ручку, обернулась и чуть не наткнулась на выпирающий живот Бада-Бхая.
– Вы что, и в сортир со мной пойдете? – сердито спросила она.
На лице хозяина отразился неподдельный ужас, что было вдвойне оскорбительно.
– Разумеется, нет!
– Тогда, может, отойдете подальше?
Он не двинулся с места.
– И что, по-вашему, я здесь сумею натворить без присмотра? – Гита указала пальцем на себя – мол, взгляните на старуху в доспехах из сари и с оружием в виде джутовой сумки.
Он поколебался, но потом, похоже, согласился с ее безмолвной оценкой самой себя.
– Господин! – позвал его из дальнего конца коридора маленький мальчик.
Бада-Бхай тотчас устремился к нему и наклонился, ласково положив руки на плечи ребенку.
– Называй меня «папа», – поправил он, увлекая малыша за собой на кухню.
Дверь туалета Гита так и не открыла – поспешила на задний двор, к воротам. Отодвинула засов, распахнула створку и шепнула собакам:
– Бегите! Живо! Брысь!
Три из них послушались и шмыгнули за ворота. Четвертый, молодой пес, а может, и щенок, пошатываясь, описал неровный круг.
– Сюда, – шепнула она ему. – Иди на мой голос.
Он двинулся было к ней по многообещающей дуге, но, продолжив путь, ткнулся носом в проволочную изгородь и опрокинулся на бок.
– Да чтоб тебя… – У Гиты не было времени с ним возиться. Даже если она вынесет его за ворота, далеко он не уйдет – подручные Бада-Бхая быстро его найдут. Она потрепала пса по шее, дала ему понюхать свою руку, и он ткнулся черным носом ей в ладонь. Затем Гита подхватила тощую коричневую тушку на руки. У пса было длинное тельце и короткие толстые лапы. На макушке торчком стояли большие остроконечные лисьи уши с розовой кожицей внутри; по сравнению с изящной тонкой мордой они казались огромными. Шерсть у него была грязная, хвост болтался, как замызганная толстая веревка. Под ладонями Гита чувствовала теплую кожу, туго обтянувшую ребра. Когда она устраивала его в своей пустой джутовой сумке, он заскулил, высунув язык, но сопротивления не оказал – сразу сдался, обреченно сжавшись в комочек, отчего Гиту вдруг накрыло волной сострадания и гнева.
Вернувшись в дом, она осторожно заглянула в коридор и быстро заперлась в туалете. «Кабадди, кабадди, кабадди…» Бешеное сердцебиение едва успело уняться, когда в дверь постучал Бада-Бхай.
– Бен! – позвал он. – Эй, бен! Что так долго? Ты там в обморок не упала?
Гита уставилась на себя в зеркало над розовой раковиной. Да неужели она и правда выглядит настолько старой и немощной, что надо следить, как бы с ней чего не случилось? Ну, допустим, есть у нее по паре морщинок в уголках глаз – такие появляются у всех, кто много смеялся в молодости. Да, ей хорошо за тридцать, и в волосах уже появились седые нити, но их почти не видно, волосы кажутся черными как смоль. И уж по крайней мере, злорадно подумала Гита, они у нее есть, в отличие от некоторых.
Дома у нее было только одно зеркало, старенькое и щербатое, и она туда редко заглядывала – не находила поводов заботиться о своей внешности. Она больше не носила ни бинди, ни украшения и без зеркала знала, как выглядит на ней одежда – практично. Она и волосы собрать в пучок могла на ощупь: расчесываешь, скручиваешь, завязываешь, закрепляешь. Раз-два, и готово. Теперь, внимательно рассмотрев свое отражение, Гита пришла к выводу, что выглядит она не очень. Но кому есть дело до ее внешнего вида? Можно, конечно, привести себя в порядок, повыдергать волосы надо лбом и на висках с усердием школьниц на карикатурах. Но зачем? Прихорашиваться – значит, желать, чтобы на нее все смотрели, а ведь гораздо безопаснее оставаться невидимкой. «И все же… Интересно, сколько мне лет, по мнению Карема?»
 
С этой мыслью, вызвавшей непрошеное любопытство, Гита спустила воду и открыла дверь туалета, надеясь, что Бада-Бхай не заметит, что ее предположительно пустая сумка несколько округлилась.
– Ну наконец-то! – проворчал он. – Теперь-то ты соизволишь освободить меня от своего присутствия?
Пес, чье тепло Гита хорошо ощущала сквозь ткань где-то в районе талии, заскулил – совсем негромко, но в этой части дома царила полная тишина.
– Это что за звук? – удивился Бада-Бхай.
Гита приложила руку к животу:
– Несварение, – пояснила она. – Такое бывает с возрастом.
  
7
 
Карем ждал ее за воротами, хмуро пиная мыском ботинка камешки.
– Все в порядке, Гитабен?
– Да, – отозвалась она. – Но нам лучше поторопиться.
– Я помню, – кивнул он, – тебе надо за покупками. Куда пойдем?
Гита оглянулась. Сколько у них времени до того, как кто-нибудь из людей Бада-Бхая выйдет на задний двор? Она ухватила Карема под локоть, и он с удивлением посмотрел на ее руку.
– Э-э… лучше побежим, – быстро сказала Гита.
– Что?..
Из дома Бада-Бхая донесся свирепый вопль.
– Скорей! Погнали!
Они бросились по улице к перекрестку, хотя оба не имели привычки к спортивным упражнениям, добежали до угла и, завернув за него, оказались на оживленном базаре. Гита устремилась вперед прямо через толпу, вместо того чтобы обогнуть самые большие скопления народа у разных прилавков, – надеялась таким образом оторваться от преследователей. Она боялась, что от тряски псу у нее в сумке станет еще хуже, но и не думала останавливаться. Карем не отставал, хотя наверняка решил, что она спятила. Ленивые продавцы сидели, скрестив ноги, на разложенных прямо на земле кусках брезента и вяло покачивали у себя над головой палками с привязанным к ним носовыми платками – отгоняли мух. Сторонники агрессивного маркетинга стояли в проходах и совали в лицо каждому встречному свой товар – от обуви до пучков фенхеля.
Торговые ряды вывели Гиту и Карема на улицу со зданиями из кирпича и бетона, где они, не сговариваясь, перешли на шаг и сразу остановились.
– Что… – выдохнул Карем, согнувшись и упершись руками в коленки. – Что это было вообще?!
– Я отпустила собак. Не могла иначе.
– Чего-чего ты сделала? – уставился он на нее, но безо всякой злости. Гита хорошо знала, что такое злость. Карем всего-навсего был ошарашен.
Они отошли на тротуар – с базара вырулил грузовик с гирляндами из бархатцев на ветровом стекле и покатил к храму в дальнем конце улицы. На крыше кабины красовались два громкоговорителя и какие-то политические баннеры. Из громкоговорителей неслись пронзительные речи, но у Гиты так оглушительно гудела кровь в ушах, что она не разбирала слов.
Карем наконец отдышался.
– Выпустила собак? – повторил он. – Ну и отлично.
– Ты с ума сошел? А если Бада-Бхай тебе отомстит?
Карем пожал плечами:
– Он уже разорвал нашу сделку. Для меня это и так нехилый удар под дых.
Гита сглотнула. До нее вдруг дошло, что, если они с Фарах убьют Самира, Карем потеряет клиента. То есть они фактически планировали ограбить Карема, хотя до сих пор ей казалось, что в их преступлении не будет ни одной невинной жертвы.
– Найдешь другого партнера, – сказала она.
– Здесь не найду.
Тут Гиту накрыла волна страха за саму себя – теперь ей угрожали уже двое мужчин вместо одного, к Самиру добавился Бада-Бхай.
– А он правда такой крутой криминальный авторитет? – осторожно спросила она.
Карем рассмеялся:
– Он вообще не авторитет, только строит из себя большого босса и мафиозного дона. Сам себе кличку эту придумал – Бада-Бхай, хочет прослыть крутым. А на деле никак не может разобраться со своими бабами – с женой и с… – Он закашлялся и умолк.